Маша уехала двадцать третьего августа.
Мы отвезли её на Казанский вокзал — Ира с заплаканными глазами, я с тремя сумками. Поезд до Екатеринбурга, там университет, там общежитие, там её новая жизнь. Маша обнялась с матерью долго, со мной — быстрее, как обнимаются с отцами. Помахала из окна.
Мы ехали домой молча. Я думал — нормально, скоро привыкнем.
Прошло три недели.
Я не привык.
⊰✫⊱
До отъезда Маши я не замечал, как устроена наша квартира в смысле звука.
Маша — человек шумный. Музыка, телефонные разговоры, смех из её комнаты, друзья по пятницам, запах её духов в прихожей, её мнения по любому поводу. Квартира всегда была заполнена.
Теперь — тихо.
Мы с Ирой ужинаем в восемь. Она рассказывает про работу — она HR в крупной компании, там всегда что-нибудь происходит. Я слушаю. Иногда говорю про своё — я инженер в проектной организации, работа не особо интересная на рассказ. Потом я иду смотреть телевизор, она читает или листает телефон.
В одиннадцать ложимся. В одиннадцать тридцать оба спим.
В среду, в середине сентября, я сидел с пультом и смотрел какой-то документальный фильм про океан. Ира зашла в гостиную — я думал, за чем-нибудь зайдёт и уйдёт. Но она села в кресло напротив.
Я убавил звук.
Она смотрела не на телевизор. Смотрела на меня.
— Женя, — сказала она. — Ты счастлив?
Я не сразу ответил. Думал — секунды три, может четыре.
— В смысле?
— В прямом. Ты счастлив?
⊰✫⊱
Мы с Ирой вместе двадцать четыре года. Познакомились на свадьбе общих друзей в девяносто девятом. Мне было двадцать восемь, ей двадцать пять. Она стояла с бокалом у окна и разговаривала с кем-то, и я подумал: вот человек, с которым можно разговаривать. Не знаю почему именно так подумал — просто подумал.
Через год поженились.
Маша родилась в две тысячи третьем. Потом ипотека, потом ремонт, потом её школа, потом моя командировка в Самару на полгода, потом её новая работа с другим графиком, потом Маша поступала, не поступила, поступила снова.
Двадцать четыре года.
Я сидел с пультом и думал: странный вопрос. Странный потому что я никогда себе его не задавал. Не из страха — просто не задавал. Жил и жил.
— Не знаю, — сказал я честно.
Ира кивнула. Как будто ждала именно этого ответа.
— Я тоже не знаю, — сказала она.
⊰✫⊱
Мы разговаривали до половины первого.
Я выключил телевизор. Ира принесла чай — просто так, механически, не потому что хотела. Мы сидели: я на диване, она в кресле.
— Когда ты последний раз думала, что тебе хорошо? — спросил я. — Не нормально, а именно хорошо?
Она думала долго. Потом сказала:
— В июне. Мы ездили к маме в Тулу, помнишь? Я там одна пошла на рынок с утра. Просто ходила, смотрела. Час, наверное. Было хорошо.
— Одна.
— Да.
Я кивнул.
— У меня была командировка в апреле, — сказал я. — В Ярославль, на два дня. Вечером первого дня я поужинал в какой-то кафешке у набережной. Один. Просто сидел, ел, смотрел на реку. Было хорошо.
Мы посмотрели друг на друга.
— Это странно, — сказала Ира.
— Да, — согласился я. — Странно.
Не то чтобы плохо. Просто — странно. Лучшие моменты последнего времени — в одиночестве.
⊰✫⊱
— Мы когда-нибудь разговаривали вот так? — спросил я.
Ира поставила кружку на стол.
— Разговаривали.
— Нет, я имею в виду — вот так. Не про Машу, не про деньги, не про то, кто что должен сделать. Просто — разговаривали?
Она думала.
— В начале. Помнишь, мы ездили на Байкал на второй год после свадьбы? Поезд туда был четыре дня. Мы всё время разговаривали.
Я помнил. Байкал помнил, поезд помнил. Она тогда рассказывала про свою студенческую экспедицию в Карелию — что-то смешное случилось с палаткой. Я смеялся. Она смеялась.
— Это было хорошо, — сказал я.
— Да.
— Двадцать один год назад.
Мы помолчали.
— Я не говорю, что всё было плохо, — сказал я. — Маша, квартира, жизнь — это всё реальное и хорошее. Я не жалуюсь.
— Я тоже не жалуюсь.
— Но.
— Но, — согласилась она.
⊰✫⊱
Ира встала, прошла к окну. Постояла.
— Я иногда думаю, — сказала она, не оборачиваясь, — что мы перестали быть друг для друга людьми. Стали функциями.
— Функциями.
— Ты — тот, кто зарабатывает и чинит кран. Я — та, кто готовит и следит за Машиными делами. Это всё нужные вещи. Но это не...
— Не то же самое.
— Не то же самое.
Я смотрел на её спину. Ира в пятьдесят лет выглядит хорошо — лучше, чем многие её подруги, она сама говорит, что это гены. У неё есть такая манера стоять у окна, немного сутулясь — она так делала всегда, сколько я помню.
Я это заметил сейчас. Удивился, что заметил.
— Ира, — спросил я. — Ты несчастлива?
Она обернулась. Долго смотрела.
— Не несчастлива, — сказала она. — Но и не то чтобы особенно счастлива.
— Это разные вещи.
— Очень разные.
⊰✫⊱
Потом я спросил то, что боялся спрашивать.
— У тебя кто-нибудь есть?
Она не обиделась. Просто покачала головой.
— Нет. Ты же знаешь — ты бы заметил.
Это правда. Я бы заметил. Двадцать четыре года вместе — я знаю её привычки лучше, чем свои. Знаю, как она выглядит, когда врёт, — у неё появляется определённая пауза. Никакой паузы не было.
— Я спрашиваю не потому что подозреваю, — сказал я. — Просто хочу понять, про что вообще разговор.
— Разговор про то, — она вернулась в кресло, — что Маша уехала и мы вдруг оказались вдвоём. И оказалось, что мы не очень умеем быть вдвоём. Без неё. Просто мы.
Точнее не скажешь.
Пока Маша была дома — она была центром. Вокруг неё крутилось всё: обсуждения, планы, заботы, радости. Маша стала учиться плохо — переживали вместе. Маша поступила — радовались вместе. Маша привела первого парня — Ира тихо паниковала, я делал вид что спокоен.
Маша уехала.
И оказалось, что общего центра нет.
— Двадцать лет? — спросил я.
— Примерно. Маше сейчас восемнадцать. Она в три года пошла в сад, и вот тогда, наверное, всё и началось.
Пятнадцать лет, значит, мы были уже не мы, а родители. Раньше я бы это не признал. Сейчас — признаю.
⊰✫⊱
Около полуночи я спросил:
— И что теперь?
Ира смотрела в кружку.
— Не знаю, — сказала она. — Есть разные варианты.
— Например?
— Например, разойтись. — Она сказала это спокойно, без истерики. — Не потому что кто-то виноват. Просто — у нас нет детей больше, квартиру разменяем, каждый будет жить своей жизнью. Нам по пятьдесят, не по семидесяти. Ещё можно.
— Можно, — сказал я.
— Или — попробовать разобраться, есть ли там что-то. За слоем функций.
— Ты не знаешь, есть?
— Не знаю. Ты знаешь?
Я честно подумал.
— Не знаю.
Мы оба помолчали. За окном шёл редкий дождь — сентябрьский, почти без звука.
— Мне страшно обоих вариантов, — сказала она.
— Мне тоже.
— Это хоть что-то.
⊰✫⊱
Ира предложила это странно — почти извиняющимся тоном, как будто заранее ждала отказа.
— Может, сходим куда-нибудь в субботу? Не в кино и не в гости. Просто в ресторан, вдвоём, куда-нибудь новое. Посидим.
Я смотрел на неё.
— Как свидание?
— Ну, — она чуть смутилась. — Что-то вроде.
Странно. Двадцать четыре года вместе, и предложение сходить в ресторан вдвоём звучит странно. Но именно так и звучало.
— Хорошо, — сказал я.
— Хорошо?
— Хорошо. Давай в субботу.
Она кивнула. Взяла кружки, унесла на кухню. Вернулась, остановилась у двери.
— Женя, — сказала она. — Я не знаю, что из этого выйдет. Из субботы. Из разговора. Ни из чего.
— Я тоже не знаю.
— Но хорошо, что поговорили.
— Да, — согласился я. — Хорошо.
Она ушла в спальню. Я ещё немного посидел. Смотрел в выключенный телевизор — там отражалась тёмная гостиная и я в ней.
Двадцать четыре года. И разговор, которого мы не говорили никогда.
Не знаю, правильно это или нет. Не знаю, что будет в субботу и после субботы. Не знаю, найдём ли что-нибудь за слоем привычек — или окажется, что там давно пусто.
Но сегодня ночью, идя в спальню, я думал: она стоит у окна и немного сутулится. Я это заметил.
Раньше не замечал. Или замечал и не думал об этом.
Может, это что-нибудь значит. Может, нет.
Посмотрим в субботу.