Пролог. Берег утреннего тумана.
Камчатская земля сурова к тем, кто забывает Духов.
Так говорила старая Атхук, глядя на мутные воды реки, где сегодня снова не показалась рыба. Третья Луна пошла с тех пор, как мужики возвращались с пустыми руками. Сети висели без дела, дети хныкали от голода, а в глазах взрослых поселилась та тягучая, липкая тоска, что хуже любой болезни.
— Забыли, — шептала Атхук, перебирая сухую крапиву в углу юрты. — Обидели КОГО-ТО . Не почтили. Вот Духи и отвернулись .В юрте было темно, только очаг тлел в центре, бросая багровые отсветы на стены из дерна и плавника. Пахло рыбой, сыростью и старой шкурой — запах дома, запах жизни, которая вот-вот могла оборваться .Её невестка, молодая Тэюну, сидела у огня, помешивая похлебку из прошлогодней Юколы. Лицо у неё было испуганное, глаза красные — опять плакала тайком. Муж её, старший сын Атхук, ушёл в Тундру уже пять дней назад и не вернулся. Искать не пошли — самим бы выжить .— Мать, — позвала Тэюну тихо. — Может, погадаешь? Узнаешь, что с ним? Узнаешь, почему рыба не идёт?
Атхук долго молчала. Потом поднялась — медленно, с хрустом в старых костях — и кивнула .— Готовь нитку. Красную. Из крапивы, что я сушила в прошлом месяце. И сама садись рядом. Помогать будешь .Тэюну вздрогнула. Помогать в гадании означало смотреть в лицо тому, что приходит к старухам, когда они открывают дверь между Мирами. Но ослушаться не посмела.
Часть первая. Красная нитка.
Нитку делали долго и тщательно .Атхук достала из Берестяного короба пучок сухой крапивы — тонкой, вымоченной, выбитой до мягкости, как учила её КОГДА-ТО СОБСТВЕННАЯ мать, а ту — её мать, и так до самых первых людей, что пришли на эту землю оттуда, где солнце встаёт из воды .— Смотри, — сказала она Тэюну. — Учись. Когда меня не станет, тебе гадать .Она скрутила волокна в тонкую, но крепкую нить. Пальцы её, скрюченные годами, двигались удивительно ловко — память тела, которую не отнять ни старостью, ни голодом .Готовую нитку Атхук опустила в миску с отваром Ольховой коры, куда ещё раньше бросила клочок красной шерсти, выменянный КОГДА-ТО у Русских за связку сушёной рыбы. Шерсть отдала свой цвет воде, вода пропитала нитку, и та стала красной — яркой, как кровь, как утренняя заря, как те огоньки, что ИНОГДА видят умирающие в Тундре.
— Красное, — пояснила старуха, вынимая нитку и разглядывая её на свет очага. — Духи любят Красное. Красное — это жизнь. Это сила. Это то, что они хотят получить, когда приходят к нам.
Тэюну смотрела, не дыша .Атхук протянула нитку ей .— На, потрогай. Чувствуешь ? Нитка была тёплой, чуть влажной и, казалось, чуть подрагивала в пальцах. Или это просто руки дрожали?
— Теперь иди, позови соседок. Толкунью и Итэн. Скажи, старая Атхук будет гадать. Кто хочет узнать про своих мужиков и про рыбу — пусть приходят. И захватите с собой тишину.
Часть вторая. В юрте у огня.
К вечеру в юрте собрались почти все женщины Стойбища. Детей отослали к родственникам, мужчины сами сидели по углам, не смея мешать — гадание было женским делом, и только старухи знали, как говорить с теми, кто живёт за Гранью .Очаг разожгли поярче, но свет от него был неровным, пляшущим. Стены юрты, покрытые копотью лет, казалось, дышали, вбирая в себя темноту и отдавая её обратно сгустками теней.
Атхук сидела в центре, на шкуре Белого оленя — последней, что осталась от богатых промысловых лет. Перед ней на земле была расстелена чистая береста, а на бересте — красная КРАПИВНАЯ нитка, свернутая в колечко .Справа от неё села Толкунья — толстая, шумная баба, которая лучше всех умела заговаривать зубы и лечить вывихи. Слева — Итэн, худая, молчаливая, с глазами, которые всегда смотрели КУДА-ТО внутрь себя .Тэюну села напротив, ближе всех к старухе. Ей сегодня быть Главной Помощницей.
— Начинаем, — сказала Атхук, и голос её изменился — стал глубже, ниже, словно из самой земли шёл. — Все молчат. Ни звука. Кто заговорит — беду накличет на весь Род .Она взяла нитку, поднесла её к губам, подышала на неё, согревая дыханием. Потом ловким движением привязала её к своей правой ноге, чуть выше щиколотки. Узел завязала тройной — на жизнь, на смерть, на судьбу .Нога её, голая, морщинистая, с распухшими от старости суставами, теперь была украшена Красной нитью, как невеста на свадьбе. Но свадьба эта была Страшная — с Духами Нижнего Мира .— Думайте о том, что хотите узнать, — велела Атхук. — Каждая про себя думайте. Я сейчас буду ногой качать, а нитка мне скажет — легко или тяжело. Легко — к добру, тяжело — к худу. И запоминайте: что загадали, то и узнаете. Если забудете — вина на Вас .Она замолчала, закрыла глаза и начала раскачивать ногу. Медленно, в такт КАКОМУ-ТО только ей слышному ритму .Красная нитка взлетала и опадала, взлетала и опадала, и в юрте стало так тихо, что было слышно, как потрескивают угли и как ГДЕ-ТО далеко за стеной воет ветер — или, может быть, не ветер.
Часть третья. Гушь, гушь.
Прошло, может быть, полчаса, а может, и вечность — время в юрте текло иначе.
Атхук сидела с закрытыми глазами, нога её двигалась всё быстрее, дыхание стало тяжёлым, с хрипом. И вдруг она дёрнулась всем телом, раскрыла глаза — и они были белыми, без зрачков, одни белки, отражающие огонь очага.
— Гушь, гушь! — закричала она не своим голосом, и в голосе этом слышался скрежет, будто камни друг о друга трутся. — Гушь, гушь !Тэюну похолодела. Это был зов — Призыв к тем, кто живёт за гранью. Старуха звала Духов.
И они пришли .Никто их не видел, но все почувствовали. Воздух в юрте стал плотным, тяжёлым, дышать сделалось трудно. Угли в очаге вспыхнули ярче на мгновение и тут же погасли, словно КТО-ТО дохнул на них из темноты .Атхук захохотала. Страшно, раскатисто, заливисто — смехом не человека, а чем-то Иным, что только притворяется Человеческим смехом .— Хай, хай! — кричала она, и тело её ВЫГИБАЛОСЬ , будто по нему пропускали ток. — Хай, хай !Толкунья и Итэн, хоть и были ОПЫТНЫМИ Женщинами , побледнели и вжались в стены. Только Тэюну, помня наказ, сидела не двигаясь и шептала про себя то, что хотела узнать: где муж, жив ли, вернётся ли, и придёт ли рыба.
— Легко! — вдруг выкрикнула Атхук обычным голосом, но глаза её всё ещё были белыми. — Легко нога! Тэюну, твой муж жив! Идёт к дому! Три рассвета — и будет здесь !Потом она ДЁРНУЛАСЬ снова и заговорила другим голосом — тонким, визгливым :— Тяжело! Ой, тяжело! Рыба... рыба не идёт, потому что обидели Духа Воды! Старуха одна... старая... на неё Приворота не сделали, когда она мимо шла! Надо БОЛВАНЧИКА резать, в лес нести, на дерево ставить! Тогда рыба придёт ! И снова хохот, и снова хрип, и скрежет зубов, от которого у всех волосы на голове зашевелились.
Так продолжалось, наверное, с полчаса. Атхук то кричала, то смеялась, то говорила чужими голосами, и нога её всё качалась, и Красная нитка мелькала в свете очага, как язык пламени.
Часть четвёртая. Ишки — их больше нет.
Вдруг всё кончилось .Атхук ОБМЯКЛА , упала на спину, и тело её сотрясла КРУПНАЯ дрожь. Глаза закрылись, потом открылись — обычные, тёмные, СТАРУШЕЧЬИ глаза .Она посмотрела на потолок юрты, на женщин, ЖАВШИХСЯ к стенам, на Тэюну, ЗАСТЫВШУЮ напротив, и закричала :— Ишки! Ишки! Нет их! Ушли! Голос её был слабым, надтреснутым, но в нём звучало облегчение .Тэюну бросилась к ней, подхватила, прижала к себе. Старуха была холодной, как лёд, и весила не больше ребёнка .— Ушли, — повторила она шёпотом. — Услышали, ответили и ушли. Хорошо. Хорошо .Женщины зашевелились, зашептались. Кто-то заплакал от облегчения, КТО-ТО забормотал молитву старым Богам, КТО-ТО просто сидел, ОГЛУШЁННЫЙ пережитым .Толкунья подползла к Атхук, взяла её за руку .— Что сказали, мать? Что нам делать ? Атхук прикрыла глаза, собираясь с силами. Потом заговорила — тихо, но отчётливо :— Рыба не идёт, потому что обидели Духа Воды. Старуха Нутак... помните её? Она зимой мимо реки шла, а молодые над ней смеялись. Дух Воды это видел и разгневался. Надо вырезать БОЛВАНЧИКА — МАЛЕНЬКОГО Человечка из дерева. Отнести его в лес, к самой большой Лиственнице, и поставить на ветку, лицом к реке. Тогда Дух успокоится и рыбу пустит .— А про мужиков? — спросила Итэн. — Про наших ? Атхук перевела дыхание .— Трое вернутся. Один — нет. Но чей — не сказали. Не велено знать .В юрте повисла ТЯЖЁЛАЯ тишина.
Часть пятая. Гроза и Билюкай.
Когда женщины РАСХОДИЛИСЬ по своим юртам, небо на западе вдруг почернело. Туча надвинулась стремительно, закрыв звёзды, и через минуту грянул гром — так сильно, что земля под ногами качнулась.
— В юрту! Все в юрту! — закричали женщины, хватая детей .Только Атхук не двинулась с места. Она стояла у входа, глядя на небо, и глаза её снова стали белыми .— Билюкай, — прошептала она. — Идёт Билюкай .Молния ударила ГДЕ-ТО совсем близко, осветив всю долину белым, нестерпимым светом. И в этом свете Тэюну, ВЫГЛЯНУВШАЯ из юрты, увидела, как Старая Атхук вдруг ВЫПРЯМИЛАСЬ , расправила плечи и заговорила — но голос её был уже не её. Он был огромным, как сама гроза, и гремел так же, как гром:
— СЛУШАЙТЕ ! Все, кто был в Столбище, попадали на колени, закрывая головы руками. Даже собаки забились под нарты и скулили, поджав хвосты.
— ВЫ ЗВАЛИ — Я ПРИШЁЛ! — гремел голос из Старухиного рта. — РЫБА БУДЕТ! ЧЕРЕЗ ТРИ ДНЯ! НО ПОМНИТЕ: СТАРЫХ НЕ ОБИЖАЙТЕ! СЛАБЫХ НЕ ТРОГАЙТЕ! ДУХОВ ЧТИТЕ! ИНАЧЕ — ПРИДУ СНОВА ! Громыхнуло в последний раз, и всё стихло. Только дождь хлестал по земле, смывая следы недавнего ужаса .Атхук стояла на том же месте, но теперь она была просто старой женщиной — мокрой, дрожащей, едва держащейся на ногах. Тэюну подхватила её и затащила в юрту.
— Мать, ты жива? — Жива, — прошептала Атхук. — Билюкай приходил. Говорил моими устами. Это редко бывает. Только в грозу, только когда сильно надо .Она закрыла глаза и провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений.
Эпилог. Через три дня.
На третий день, ровно как сказал Билюкай, рыба пошла .Она шла такая густая, что сети ломились, и мужики едва успевали вытаскивать их на берег. Радость была Великая, и в честь Духов резали БОЛВАНЧИКОВ , носили их в лес, ставили на ветки лицом к воде, угощали жиром и ягодами .А муж Тэюну вернулся на рассвете ЧЕТВЁРТОГО дня. Живой, здоровый, только немного ОТОЩАВШИЙ Сказал, что заплутал в Тундре, но какой-то старик вывел его к Стойбищу, а потом исчез. Старик тот был странный — одежда из тумана, глаза как у рыбы, и шёл он, не касаясь земли.
Тэюну, слушая его, переглянулась с Атхук Старуха только Улыбнулась беззубым ртом и погладила Красную нитку, которую с тех пор носила на запястье — на память и на удачу.
— Духи, — сказала она. — Они всегда рядом. Только не все их видят. А кто видит — тому и гадать можно .И потом к ней за Гаданиями ходили не только из своего Стойбища, но и из дальних — за много дней пути. Потому что знали: если старая Атхук привяжет к ноге Красную нитку и позовёт "гушь, гушь", она узнает всё — и про рыбу, и про мужей, и про то, что будет через много лун.
А когда гремит гром и сверкают молнии, в её юрту лучше не заходить. Потому что в это время там говорит сам Билюкай.
Конец .Примечание: данный рассказ основан на Этнографических описаниях Степана Петровича Крашенинникова в его книге "Описание земли Камчатки" (1755 год). Автор, УЧЁНЫЙ-ЕСТЕСТВОИСПЫТАТЕЛЬ , участник Второй Камчатской Экспедиции , лично наблюдал и зафиксировал Обряды КАМЧАДАЛОВ (ИТЕЛЬМЕНОВб). Согласно его записям, у КАМЧАДАЛОВ не было профессиональных Шаманов — функции ГАДАТЕЛЕЙ исполняли обычные женщины, чаще всего старухи. Основным инструментом гадания была простая Крапивная нитка, окрашенная Красной ШЕРСТЬЮ , которую привязывали к ноге. Принцип Гадания ОСНОВЫВАЛСЯ на ощущении тяжести или лёгкости при раскачивании ноги: легко — к добру, тяжело — к худу. Во время Обряда женщины призывали Духов словами "гушь, гушь", скрежеща зубами, а при их явлении разражались хохотом и криками "хай, хай". По окончании видений кричали "ишки" — "нет". Некоторые Камчадалы верили, что во время грома в Шаманок вселялся Дух по имени Билюкай, даруя им способность ясновидения. Гадание использовалось для выяснения причин неудач в промысле, и "лечением" было вырезание деревянных идолов и установка их в лесу.