Это случилось на третьем месяце их странного соседства. Алиса возвращалась с работы уставшая, с тяжестью в ногах и мыслями, которые хотелось смыть горячей водой. Она разделась, включила душ и уже занесла ногу над кафелем, когда замерла.
— Демьян, — позвала она негромко.
Тишина. Но она чувствовала его присутствие — то лёгкое, почти невесомое касание воздуха, которое всегда возникало, когда он стоял рядом.
— Ты здесь?
— Прости, — голос прозвучал из угла, возле старой колонки. — Я не хотел. Я уйду.
Она знала, что он не смотрит. По крайней мере, глазами. Но он был везде — в каждом зеркале, в каплях воды на стенах, в паре, который поднимался от крана. И эта мысль вдруг обожгла.
— Не подглядывай за мной, — сказала она твёрдо. — Пожалуйста. Это моё пространство.
Он исчез мгновенно. Стало холодно, будто кто-то распахнул окно в январе.
С тех пор Алиса замечала странное: когда она заходила в ванную, зеркало запотевало, но не целиком — оставался маленький прозрачный клочок, ровно в том месте, где мог бы быть чей-то глаз. Она заклеила его полотенцем. На следующий день полотенце лежало на полу, а зеркало снова дышало холодом.
— Я же просила, — сказала она вечером, сидя на диване.
Демьян появился на противоположной стене — тень, которая отчаянно пыталась принять человеческую форму.
— Я не смотрю, — сказал он. — Я просто… проверяю, что ты в безопасности. Вода бывает горячей. Можно поскользнуться.
— Ты не мой сторож.
— Я знаю. — Его голос дрогнул. — Я просто не умею быть кем-то другим. Прости.
Она хотела рассердиться, но не смогла. В его словах не было похоти — была только давняя, выжженная привычка следить за тем, кто ещё дышит.
— Хочешь, я буду стучать? — вдруг предложил он. — Два раза — всё в порядке. Один — помощь нужна.
Алиса усмехнулась.
— Это всё равно, что заключить договор с привидением.
— Самый безопасный договор в твоей жизни, — тихо ответил он.
Она согласилась.
С тех пор перед тем, как зайти в ванную, она слышала два коротких удара по батарее. А если забывала ответить — три долгих, тревожных. И тогда ей приходилось кричать: «Я жива, Демьян! Всё хорошо!», чтобы по стенам снова разлилось тепло.
Однажды она спросила его, глядя на запотевшее зеркало:
— Тебе правда так важно, что со мной?
Тишина длилась долго. А потом по стеклу, будто чей-то невидимый палец, вывел:
«Ты единственная, кто меня видит. Если ты уйдёшь — я исчезну совсем»
Она смотрела на эти слова, и ей вдруг стало не страшно, а бесконечно грустно.
— Тогда оставайся, — прошептала она. — И научись стучать не только в батарею. А в дверь. Прямо перед тем, как войти.
Стены дрогнули — может, от смеха, может, от облегчения.
С той ночи Демьян больше не появлялся в ванной. Но иногда, когда вода стекала по её плечам, она чувствовала лёгкое дуновение — холодное, почтительное, похожее на вздох, который замер на пороге и так и не решился войти.