Платон Пантелеймонович Похотливый застыл у газетного киоска с таким видом, будто изучал не заголовки печатных изданий, а зашифрованные протоколы тайного мирового правительства. Застегнутый на все пуговицы своего необъятного пальто, он походил на монумент утраченной порядочности, воздвигнутый посреди мещанской суеты.
В его уме, отточенном годами бесплодных интеллектуальных бдений, рождались образы поистине библейского масштаба: в косом дожде он видел слезы разочарованной истории, а в трещинах на тротуаре – неизбежный крах европоцентричной модели сознания.
– Мир – это текст, – шептал он под нос, поправляя пенсне, – но автор, увы, склонен к графомании.
В этот момент тишину весеннего бульвара нарушил шум шагов. К киоску приблизился человек, чья солженицынская внешность буквально кричала о непримиримой борьбе за чей-нибудь грант. Это был Лев Натанович Щаранский. Его борода хранила крошки мацы и пепел вольнодумства, а в руках он сжимал томик Оруэлла так крепко, будто это был последний патрон.
– Жить надо не по лжи! – громко провозгласил Щаранский, обращаясь скорее к вечности, чем к продавщице сигарет. – В небе Боннэр, на земле Хайкин, в воде Шехтман! Сатрапы содрогнутся!
Платон Пантелеймонович вздрогнул. Слово «сатрапы» отозвалось в его сознании странным эхом. Он посмотрел на Льва Натановича и почувствовал, как в груди зашевелилось нечто душное, липкое и крайне настойчивое.
– Позвольте, почтеннейший, – начал Похотливый, и голос его из академического баритона вдруг стал переходить в дребезжащий тенорок. – Вы говорите о борьбе? О тирании? Но ведь любая деспотия, если вдуматься, есть лишь сублимация неудовлетворенной похоти. Вот вы, Лев Натанович, боретесь за свободу, а ведь свобода – это прежде всего отсутствие рейтуз.
Щаранский поправил шарф, подозрительно оглядев собеседника. Но Платона Пантелеймоновича было уже не остановить. Логические цепи в его мозгу выстраивались с быстротой диареи.
– Посмотрите на этот заголовок о санкциях! – он ткнул пальцем в газету. – Это же чистая психосоматика. Почему они взорвали «Северный поток»? Потому что у них бабы недолюбленные! Вся мировая закулиса – это просто сборище старых хрычовок, которые не видели нормального куннилингуса со времен падения Берлинской стены. Вот и бесятся. А вы говорите – права человека... Какие права, когда у бабы недотыкомка в причинном месте свербит?
Он подошел к Щаранскому вплотную, обдавая того запахом дешевого коньяка и застарелого вожделения. Глаза его заблестели нездоровым огоньком.
– Лев Натанович, голубчик, вы же интеллигент! Вы должны понимать, что вся ваша правозащита – это тьфу по сравнению с сочными ляжками какой-нибудь Клавы из чебуречной. Пока вы там в Брюсселях языками чешете, у нас тут настоящая геополитика творится – в подворотнях, на матрасах обоссанных! Там и есть истинная демократия: один сверху, другой снизу, и никакой цензуры, только кряхтенье да пот ручьем. Вот это я понимаю – гласность! А бабы-то, бабы нынче пошли... Стервы подзаборные, им бы только кошелек выпотрошить да хвостом крутить, пока ты ей в ухо всякую ересь шепчешь, чтоб она ноги раздвинула пошире.
Платон Пантелеймонович перешел на хриплый шепот, его высокопарность окончательно растаяла, обнажив нутро старого сатира.
– Вся эта ваша борьба с режимом – это просто прелюдия к групповухе, которую нам история готовит. И поверьте мне, Лев Натанович, в этой свалке выживет не тот, кто цитирует Сахарова, а тот, кто вовремя успеет засадить по самые помидоры этой суке-судьбе, пока она на карачках стоит!
Лев Натанович Щаранский, онемев от такого напора «просвещения», медленно попятился, перекрестился портретом Рейгана и поспешно скрылся в тумане, бормоча что-то про тактическое отступление. Платон Пантелеймонович посмотрел ему вслед, сплюнул густую слюну на асфальт и цинично ухмыльнулся.
– Либералы вшивые... – пробормотал он. – Ни черта в настоящих дырках не смыслят.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.