Платон Пантелеймонович Похотливый стоял посреди залитой светом художественной галереи, заложив руки за спину. Его безупречный твидовый пиджак источал тонкий аромат лаванды. Он благосклонно взирал на петербургскую публику сквозь лорнет без диоптрий.
Вокруг шумел культурный бомонд. Обсуждали авангард, судьбы Отечества и деградацию неолиберализма. Платон Пантелеймонович мысленно воспарял к вершинам духа. Архитектура мысли великих схоластов казалась ему единственным верным мерилом бытия. Мир вокруг виделся ему строгим, упорядоченным и чистым, как геометрический трактат Спинозы.
Вдруг свет погас. На импровизированную сцену в центре зала выкатили огромную ванну, наполненную жидким тестом. Из динамиков раздался оглушительный скрежет ржавого железа. Группа художников в респираторах принялась молча красить стены галереи черным гудроном, попутно швыряя в публику спелые помидоры.
Это был хэппенинг – ключевая форма модернистского искусства, зародившаяся в середине XX века. В отличие от классического театра или перформанса, хэппенинг полностью стирает грань между артистом и зрителем. Здесь нет четкого сценария. Главное – спонтанность, провокация и вовлечение толпы в хаос.
Зрители должны стать соавторами случайного действия. Искусство тут не создается на века, оно проживается здесь и сейчас, ломая социальные барьеры через шок и абсурд.
Один из томатов, пущенный рукой концептуального творца, сочным шлепком размазался по белоснежной рубашке соседа Платона Пантелеймоновича. Брызги полетели на лацкан твидового пиджака. Общественность ахнула. Акционисты начали яростно взбивать тесто ногами, призывая публику прыгать следом.
Платон Пантелеймонович поднес лорнет к глазам, в которых блеснул зловещий огонек.
– Поразительно, – произнес он густым баритоном, обращаясь к бледной поэтессе рядом. – Обратите внимание, как эта деструкция формы отсылает нас к кризису буржуазного сознания. Спонтанность данного хэппенинга – это ведь чистая сублимация. Общество пытается вырваться из оков условностей. А что есть высшая форма разрушения условностей? Разумеется, плотское слияние.
Поэтесса удивленно моргнула. Платон Пантелеймонович сделал шаг ближе, его дыхание стало горячим.
– Посмотрите, как это тесто пузырится. Оно ведь прямо как бабы в июльскую жару. Вот взять, к примеру, геополитику. Почему НАТО расширяется? Да потому что мужикам у руля баб не хватает нормальных. Нудных дур кругом полно, а сочных, чтоб ух – нету. Оттого и ракеты строят, штыками меряются. Сами посудите: кабы у них были бабы с такими окороками, как у этой галеристки, разве б они воевали? Да они б из спальни не вылезали.
Голос Платона Пантелеймоновича утратил академическую бархатистость. Он перешел на хриплый полушепот.
– Хэппенинг у них, ишь ты. Прыгать в корыто зовут. Да любая девка из привокзального чебуречного ларька вам такой хэппенинг устроит, что кости затрещат. Помню, Нинка из Самары – вот там был перформанс. Две бутылки бормотухи, матрас без простыни, а она сидит голышом, селедку хвостом вперед жрет и ржет как лошадь. Вот это я понимаю – вовлечение зрителя в хаос. Никаких барьеров, чистое мясо и пот.
Поэтесса попыталась боком уйти в толпу. Но Платон Пантелеймонович уже поймал волну, хватал прохожих за пуговицы и брызгал слюной.
– Чего вылупились, эстеты хреновы? Искусство им подавай! Да эта мазня гудроном – просто тоска по хорошей порке. Собрать бы вас всех, баб этих городских губастых, да в баню деревенскую. Да квасом на каменку плеснуть, чтоб шкура слезала, а потом веником по жопе, по жопе! Чтоб визжали, дуры нечесаные, а не про смыслы культурные лепетали. Тьфу, импотенция духа! Нинка, та хоть матом крыла так, что мухи дохли, зато баба была – огонь, с косой до самого задка...
Галерея продолжала тонуть в тесте и гудроне, но самым диким, яростным и стихийным актом этого вечера оставался Платон Пантелеймонович, которого охрана уже волокла к выходу под белы рученьки.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.