Две сестры, одна мать и квартира, которую невозможно разделить справедливо. История о том, как семейная жертва становится валютой, а правда прячется за обидой.
Звонок раздался в половине седьмого утра, в субботу. Номер был незнакомый, но голос Лена узнала сразу.
— Лен, это Вера. Мама умерла.
Лена стояла в коридоре босиком, на холодном линолеуме, и смотрела на свои пальцы ног. Ногти были покрыты бордовым лаком, который она нанесла вчера вечером, потому что собиралась на юбилей подруги. Бордовый лак и смерть матери. Почему-то именно это несовпадение застряло в голове.
— Когда? — спросила она.
— Ночью. Во сне.
Вера говорила ровно, без пауз, будто диктовала адрес курьеру. Лена знала эту манеру. Так сестра разговаривала, когда держала себя за горло изнутри, не давая голосу дрогнуть.
— Я приеду.
— Приезжай.
Лена нажала отбой и ещё минуту стояла в коридоре. Из спальни доносилось сопение мужа. На кухне тикали часы, которые мать подарила им на новоселье одиннадцать лет назад. Круглые, с золотистой рамкой, безвкусные и неубиваемые.
Она села на табуретку и заплакала. Не от горя. От облегчения, что не надо больше ждать этого звонка.
Похороны прошли быстро и буднично, как проходят похороны людей, которые болели долго. Никто не рыдал у гроба. Соседки стояли группой, переговариваясь о чём-то своём. Двоюродный брат Костя приехал из Твери, постоял двадцать минут и уехал обратно, сославшись на пробки.
Вера организовала всё сама. Катафалк, венки, поминки в кафе у станции. Лена предложила разделить расходы пополам, и Вера кивнула так, будто ей было всё равно.
На поминках сидели рядом, но не разговаривали. Между ними стояла тарелка с нарезанным хлебом, и ни одна не взяла ни куска.
А потом был нотариус.
Кабинет нотариуса оказался маленьким, с пластиковыми панелями на стенах и запахом кофе из автомата в коридоре. Нотариус, мужчина лет пятидесяти с залысинами и терпеливыми глазами, разложил бумаги и начал читать.
Лена слушала и не понимала.
Потом поняла.
Квартира матери, трёхкомнатная, в кирпичном доме на Перовской, в которой мать прожила тридцать два года, в которой выросли обе сестры, в которой пахло валерьянкой и яблочным пирогом, завещана Вере. Полностью. Без долей, без оговорок.
Вере.
Лена посмотрела на сестру. Та сидела неподвижно, с прямой спиной, и смотрела в одну точку на столе нотариуса. Лицо было каменным.
— Вы можете ознакомиться с документом, — сказал нотариус, протягивая бумагу.
Лена взяла лист. Буквы прыгали перед глазами. Подпись матери внизу, корявая, с наклоном вправо, такая знакомая, что от неё заныло под рёбрами.
— Это всё? — спросила Лена.
— Да. Завещание составлено в две тысячи двадцать втором году, заверено по всем правилам.
В две тысячи двадцать втором. Четыре года назад. Мать ещё была в ясном уме, ещё ходила в магазин сама, ещё звонила по воскресеньям и спрашивала, ела ли Лена суп.
И вот тогда, четыре года назад, она решила.
Лена аккуратно положила лист на стол, встала и вышла. В коридоре остановилась у автомата с кофе, нажала кнопку и долго смотрела, как тонкая струйка льётся в пластиковый стаканчик. Кофе она так и не выпила.
Дома Лена рассказала мужу. Игорь слушал, сидя на диване, и крутил в руках пульт от телевизора.
— Подожди, — сказал он. — Ты же ей почку отдала.
— Да.
— Почку. А квартиру получила Вера.
— Да.
— Это как вообще?
Лена молчала. Игорь положил пульт на журнальный столик.
— Ты ей здоровье своё отдала. Буквально. Кусок себя. А она...
Он не договорил. Встал, ушёл на кухню, загремел чайником. Лена слышала, как он бормочет что-то себе под нос, и по интонации понимала: он злится. Не за себя. За неё.
Она откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. Шрам на боку, тонкий и бледный, привычно заныл, как ноет всегда в сырую погоду. Или когда она о нём вспоминает.
Почку Лена отдала матери семь лет назад.
У матери отказали обе. Диализ три раза в неделю, больница, катетеры, серое лицо и руки, похожие на птичьи лапы. Врачи сказали: пересадка или считайте время.
Вера сдала анализы первой. Не подошла. Группа крови, антигены, что-то ещё, чего Лена не запомнила. Вера плакала в коридоре больницы, размазывая тушь по щекам, и повторяла: почему я не подхожу, почему.
Лена подошла.
Операция длилась четыре часа. Лена проснулась в реанимации с трубкой в горле и первым делом спросила про мать. Медсестра сказала: всё хорошо, почка заработала.
Восстановление заняло два месяца. Лена похудела на девять килограммов, волосы стали тусклыми, а на правом боку остался шрам, похожий на запятую. Игорь возил её на перевязки и молча носил из машины до квартиры на руках, когда она не могла идти.
Мать выписали через три недели. Она прожила после пересадки ещё семь лет. Семь лет с Лениной почкой внутри.
И завещала квартиру Вере.
Через неделю после визита к нотариусу Лена позвонила подруге Тане. Таня выслушала и ахнула.
— Это же чудовищно. Ты ей жизнь спасла.
— Спасла.
— А она тебе что? Квартиру отдала другой? Вере, которая палец о палец не ударила?
Лена промолчала. В трубке повисла тишина.
— Лен, ты должна это оспорить. Это нечестно. Это несправедливо. Ты отдала ей почку.
— Я знаю, что я отдала.
— Вот именно. Ты ходишь теперь с одной почкой, тебе нельзя пить, нельзя есть солёное, ты каждые полгода на обследованиях. А Вера что?
Таня говорила то, что Лена хотела услышать. Каждое слово попадало в цель. Несправедливо. Чудовищно. Нечестно.
Лена положила трубку и долго сидела на кухне, глядя на часы с золотистой рамкой. Стрелки двигались ровно, без спешки, без сочувствия. Шесть часов вечера. Скоро вернётся Игорь.
Она достала из ящика конверт с копией завещания, который ей выдал нотариус, и перечитала ещё раз. Формулировки были сухие, казённые. Никаких объяснений. Никаких «потому что» и «в связи с тем, что». Просто: квартира по адресу такому-то завещается Вере Александровне Климовой.
Вот так. Без запятой на полях, без приписки «прости». Просто решение, заверенное печатью.
Вера позвонила через десять дней.
— Лен, надо поговорить.
— О чём?
— О квартире. О маме. Обо всём.
Они встретились в кафе возле метро. Вера пришла первой, сидела у окна с чашкой чая. Чай был нетронутым. Пакетик лежал на блюдце, оставив коричневое пятно.
Лена села напротив. Официантка подошла, Лена заказала воду. Просто воду.
— Ты злишься, — сказала Вера.
— Нет.
Вера посмотрела на неё долгим взглядом. Глаза у неё были материнские, серо-зелёные, с рыжими крапинками у зрачка. Лена унаследовала отцовские, карие, и всю жизнь считала, что мать любит Веру больше, потому что видит в ней своё отражение.
— Ты злишься, — повторила Вера. — И имеешь право.
— Я не злюсь. Я просто не понимаю.
— Чего?
— Почему.
Вера обхватила чашку обеими руками, хотя чай давно остыл.
— Мама так решила.
— Я это прочитала. Мне интересно, за что.
— За что — что?
— За что она так со мной.
Вера молчала. За окном прошла женщина с коляской, остановилась, поправила одеяло и пошла дальше. Обычная жизнь, обычная суббота.
— Лен, — сказала Вера тихо. — Ты же знаешь, почему.
— Не знаю.
Вера подняла на неё глаза. В них было что-то странное. Не злость, не жалость. Что-то похожее на усталость. Такую глубокую усталость, что она давно перестала быть эмоцией и стала чертой лица.
— Правда не знаешь? Или не хочешь знать?
Лена не ответила. Официантка принесла воду, поставила стакан ровно посередине между ними.
Дома Лена рассказала Игорю о встрече.
— И что она имела в виду? — спросил он.
— Не знаю. Она говорила загадками.
— Какими загадками? «Ты знаешь, почему». Что за ерунда?
Лена пожала плечами. Игорь ходил по кухне из угла в угол, как всегда, когда нервничал. Три шага туда, три обратно, мимо холодильника, мимо плиты.
— Надо подавать в суд, — сказал он.
— На что?
— На завещание. Ты донор. Ты ей жизнь спасла. Это можно как-то...
— Нельзя. Завещание — это воля. Её воля. Она имела право.
— Имела право быть неблагодарной?
Лена вздрогнула. Слово ударило, как пощёчина, хотя было направлено не в неё. Неблагодарной. Мать, которую она спасла, оказалась неблагодарной. Это было проще всего думать.
И она позволила себе это думать.
Прошёл месяц. Лена не звонила Вере, Вера не звонила Лене. Квартира матери стояла закрытой, с опечатанной дверью и тикающим внутри счётчиком. Лена знала, что Вера ещё не вступила в наследство. Шесть месяцев по закону. Шесть месяцев тишины.
Лена ходила на работу, готовила ужины, сдавала анализы раз в полгода, как положено донору. Врач каждый раз спрашивал, как она себя чувствует. Она каждый раз отвечала: нормально.
Но нормально не было.
Обида росла медленно, как плесень за обоями. Сначала незаметная, потом ощутимая, потом заполняющая всё пространство. Лена ловила себя на том, что думает о квартире за завтраком, в метро, перед сном. Не о квартире даже. О несправедливости.
Она отдала почку. Свою, живую, работающую. Легла на операционный стол добровольно, подписала согласие на все риски, перенесла боль и страх и два месяца беспомощности. А мать даже не упомянула об этом. Ни в завещании, ни в разговорах. Как будто почка была мелочью, вроде одолженной сотни рублей.
Игорь рассказал о ситуации своей матери. Та ахнула, всплеснула руками и сказала: вот так и бывает, доченька, кто добро делает, тому зло возвращается. Лене стало тошно, но она промолчала.
Таня рассказала общим знакомым. Те качали головами и цокали языками. Несправедливо. Чудовищно. Нечестно. Все были на стороне Лены. Все до единого.
И это почему-то не утешало.
В ноябре позвонил двоюродный брат Костя. Тот самый, который простоял на похоронах двадцать минут.
— Лен, слышал про квартиру. Хреново вышло.
— Да.
— Слушай, а ты с Верой говорила нормально? По-человечески?
— Говорила. Она мне ничего не объяснила.
— Ну так это Вера. Она вообще никогда ничего не объясняет. Помнишь, в детстве, когда она...
— Кость, зачем звонишь?
Пауза. Лена слышала, как он шуршит чем-то на том конце.
— Лен, ты помнишь двенадцатый год?
— Что именно?
— Ну, когда тётя Галя... ваша мать... вам помогала с квартирой.
Лена нахмурилась. В животе стало холодно, как бывает, когда чувствуешь приближение чего-то неприятного.
— Какой квартирой?
— Вашей. На Маршала Рокоссовского.
Тишина.
Лена стояла у окна, телефон прижат к уху, и смотрела на детскую площадку внизу. Мальчик лет пяти крутился на карусели, вцепившись в поручень. Его мать стояла рядом и курила, глядя в телефон.
— Лен? Ты тут?
— Тут.
— Я просто к тому, что... ну, я не лезу в ваши дела. Но мне казалось, это имеет значение.
— Что имеет значение?
— Ну, что тётя Галя вам тогда помогла. С квартирой. Сильно помогла.
Лена сглотнула. В горле пересохло.
— Кость, спасибо за звонок.
Она нажала отбой и ещё долго стояла у окна. Мальчик на карусели замедлился, спрыгнул и побежал к матери. Та подхватила его одной рукой, не отрываясь от телефона.
На Маршала Рокоссовского. Их квартира. Та, в которой они с Игорем живут уже тринадцать лет.
Вечером Лена сидела на кухне и смотрела на стену. Игорь ещё не вернулся с работы. В квартире было тихо, только часы с золотистой рамкой отмеряли секунды.
На Маршала Рокоссовского.
Они купили эту квартиру в двенадцатом году. Двухкомнатная, третий этаж, рядом с парком. Лена помнила, как они искали, как считали, как не хватало. Не хватало сильно. Ипотеку давали на двадцать пять лет с процентами, от которых темнело в глазах.
А потом мать сказала: я помогу.
Лена закрыла глаза. Память, которая полчаса назад была мутной и неохотной, вдруг стала резкой, как зимний воздух.
Мать помогла. Не «подкинула тысячу-другую». Мать продала дачу. Шесть соток в Малаховке, дом, который строил ещё отец, яблони, которые сажала бабушка. Продала и отдала им деньги. Все. До копейки.
Лена открыла глаза и посмотрела на часы. Без пятнадцати семь.
Денег от дачи хватило на первый взнос. Большой первый взнос. Такой, что ипотеку взяли не на двадцать пять лет, а на десять. И процент был ниже. И ежемесячный платёж был таким, что можно было дышать.
Мать продала дачу ради Лены. Ради её квартиры. Ради того, чтобы дочь не жила в съёмной однушке с двумя детьми.
А Вера тогда жила в комнате в коммуналке на Бауманской.
Лена встала, подошла к раковине, открыла кран и долго смотрела на воду. Руки дрожали. Не от холода.
Она достала телефон и открыла калькулятор. Пальцы двигались медленно, как чужие.
Дача в Малаховке, двенадцатый год. Шесть соток с домом. Она не помнила точную сумму. Но помнила, что это было два миллиона четыреста тысяч рублей. Помнила, потому что мать произнесла эту цифру ровно один раз, когда передавала деньги, и больше никогда к ней не возвращалась.
Два миллиона четыреста тысяч. В двенадцатом году. Это был первый взнос за квартиру, которая стоила четыре с половиной миллиона.
Больше половины.
Мать отдала больше половины стоимости квартиры на Маршала Рокоссовского. Той самой квартиры, в которой Лена сейчас стоит и смотрит на текущую воду.
Она закрыла кран. Села обратно на табуретку. Руки положила на колени ладонями вверх, будто ждала, что кто-то в них что-то вложит.
А Вере мать не давала ничего.
Лена помнила и это. Вера жила в коммуналке с соседкой-алкоголичкой, работала медсестрой в поликлинике, получала копейки. Копила на свою квартиру сама, долго, мучительно. Купила однушку на окраине только в семнадцатом году. Без чьей-либо помощи.
А Лена получила два миллиона четыреста тысяч.
И почку.
То есть — нет. Лена отдала почку. Но до этого получила два миллиона четыреста тысяч.
Она почувствовала, как пол под ногами становится мягким и ненадёжным, будто линолеум превратился в тонкий лёд.
Игорь вернулся в половине восьмого. Лена сидела в темноте на кухне. Он щёлкнул выключателем, увидел её лицо и замер.
— Что случилось?
— Сядь.
Он сел. Лена рассказала. Про Костин звонок. Про дачу. Про два миллиона четыреста тысяч. Про Веру в коммуналке.
Игорь слушал молча. Пульт от телевизора лежал на столе, но он к нему не притронулся.
— Я забыла, — сказала Лена.
— Забыла?
— Забыла. Или не хотела помнить. Не знаю.
Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое. Не злость, не разочарование. Растерянность. Как у человека, который уверенно шёл по дороге и вдруг обнаружил, что дороги нет.
— Подожди, — сказал он медленно. — То есть мать дала вам... нам... деньги на эту квартиру. Продала дачу.
— Да.
— А Вере ничего.
— Ничего.
— И потом мать завещала свою квартиру Вере.
— Да.
Он выдохнул и откинулся на спинку стула. Потолок над ними был белым, с маленькой трещиной в углу, которую они каждый год собирались заделать и каждый год забывали.
— Лен.
— Что?
— Это же... логично.
Она кивнула. Потому что это было логично. Впервые за месяц обиды, за месяц ночных прокруток одной и той же мысли, за месяц «несправедливо, чудовищно, нечестно» — впервые что-то встало на своё место с тихим щелчком, как замок в двери.
Мать отдала Лене два миллиона четыреста тысяч. Дачу. Наследство отца, по сути. А Вере не отдала ничего.
И когда пришло время писать завещание, мать выровняла весы.
Ночью Лена не могла уснуть. Лежала на спине, смотрела в темноту и вспоминала.
Вспоминала, как мать приехала к ним на новоселье с тортом и теми самыми часами в золотистой рамке. Как ходила по комнатам, трогала обои, заглядывала в ванную и говорила: хорошая квартира, светлая, тебе повезло. И ни слова о даче. Ни слова о деньгах. Ни слова о том, что это повезло благодаря ей.
Вспоминала, как через год после новоселья мать приехала в гости к Вере. В коммуналку на Бауманской, с протекающим потолком и общей кухней, пропахшей варёной капустой. Как мать сидела на Вериной узкой кровати и пила чай из щербатой чашки. Вера рассказывала, что откладывает по пять тысяч в месяц и через три года, может быть, через четыре, накопит на первый взнос.
Мать слушала и молчала. Денег у неё больше не было. Дача ушла Лене.
Лена повернулась на бок. Шрам на правом боку заныл привычной тупой болью.
Почка. Да, она отдала почку. Это правда. Это было страшно, больно и необратимо. Она ходит с одной почкой, она навсегда ограничена в еде, в алкоголе, в нагрузках. Это был поступок, и он был настоящим.
Но.
Но мать не просила её об этом. Лена сама вызвалась. Сама сдала анализы, сама подписала согласие. Потому что любила мать. И потому что хотела спасти ей жизнь.
А деньги на квартиру мать дала сама, без просьб. Продала дачу, на которой провела каждое лето с тех пор, как вышла замуж. Дачу, где были похоронены под яблоней два кота. Дачу, где на чердаке до сих пор лежали удочки отца.
Две жертвы. Одна в одну сторону, другая в другую. Но Лена свою помнила каждый день, потому что шрам напоминал. А материну забыла, потому что квартира не болит.
Квартира просто есть. Стены, потолок, линолеум на кухне. Она не ноет в сырую погоду.
Утром Лена позвонила Вере.
— Вера, мне надо с тобой поговорить.
Пауза.
— Говори.
— Не по телефону. Можно я приеду?
Вторая пауза, длиннее первой.
— Приезжай.
Лена добиралась на метро сорок минут. Всю дорогу репетировала слова, которые хотела сказать, и ни разу не смогла выстроить предложение до конца. Каждый вариант казался или слишком простым, или слишком жалким.
Вера открыла дверь в домашних штанах и растянутой футболке с надписью «Best mom». Футболку ей подарила дочь Ксюша на восьмое марта, Лена помнила. Ксюше было двенадцать, и она выбирала подарок сама, без отца, потому что отец ушёл пять лет назад.
Вера жила одна с дочерью. В однокомнатной квартире на окраине, которую купила сама, без дачи, без первого взноса, без ничего.
— Проходи, — сказала Вера.
Лена вошла. Квартира была маленькой, чистой и очень тихой. На подоконнике стояла фиалка с тремя фиолетовыми цветками. На стене висела фотография матери, чёрно-белая, с молодым лицом и причёской каре. Мать улыбалась так, будто знала что-то, чего не знал фотограф.
Лена села на диван. Вера села в кресло напротив.
— Я помню про дачу, — сказала Лена.
Вера не дрогнула. Смотрела ровно, без удивления.
— Давно вспомнила?
— Вчера. Мне Костя позвонил.
— Костя, — повторила Вера без выражения.
— Вер, почему ты мне не сказала? Тогда, у нотариуса. Или в кафе.
Вера чуть наклонила голову, будто прислушивалась к чему-то за стеной.
— А зачем?
— Как зачем? Я бы поняла. Я бы не злилась.
— Ты бы не злилась, если бы я тебе объяснила, что мама тебе уже дала квартиру?
— Ну... да.
— А сама ты не помнила?
Лена опустила глаза. На ковре, возле ножки кресла, лежала заколка. Розовая, с блёстками. Ксюшина.
— Помнила, — сказала Лена тихо. — Но как-то не так. Не целиком. Помнила, что мать помогла. Но не помнила, сколько. Не помнила, что дачу продала. Не связывала одно с другим.
— А почку помнила хорошо.
Это был не вопрос. Это было утверждение. И оно попало точно туда, куда целило.
Лена почувствовала, как в глазах защипало. По щекам потекло что-то горячее и солёное, и она не стала вытирать.
— Да, — сказала она. — Почку помнила хорошо.
Вера поднялась, ушла на кухню и вернулась с двумя чашками чая. Обе были одинаковые, белые, без рисунка. Поставила одну перед Леной, вторую перед собой.
— Лен, — сказала она, садясь обратно. — Мама тебя любила.
— Я знаю.
— Нет, послушай. Мама тебя любила. И меня любила. Одинаково. Она просто делала так, чтобы было поровну. Тебе дала деньги на квартиру. Мне завещала свою. Всё.
— А почка?
— Почка — это отдельно. Почка — это твой подарок маме. Не маме тебе, а ты маме. Это разные вещи.
Лена обхватила чашку руками. Чай был горячим, почти обжигающим. Она чувствовала, как тепло проходит через фарфор в ладони, в пальцы, дальше, к локтям.
— Я месяц думала, что мама меня обманула, — сказала Лена.
— Знаю.
— И ты молчала.
— Молчала.
— Почему?
Вера отпила чай. Поставила чашку. Провела пальцем по краю.
— Потому что это ты должна была вспомнить. Не я тебе рассказать. Если бы я сказала, ты бы решила, что я оправдываюсь. Что я защищаю квартиру. Что мне нужны деньги, а не правда.
— Так не нужны?
Вера посмотрела на неё. И впервые за весь разговор улыбнулась. Тонко, одними губами, без зубов.
— Лен, мне нужна сестра. Квартира — это стены. А сестра — это ты.
Лена поставила чашку на стол. Между двумя чашками было ровно столько места, чтобы поместилась ладонь. Она протянула руку и положила её на стол, ладонью вверх.
Вера посмотрела на эту руку. Потом положила свою сверху.
Они сидели так минуту. Или две. Или пять. Часов в Вериной квартире не было.
На обратном пути Лена вышла из метро на одну станцию раньше и пошла пешком. Ноябрь был тёплым, без снега, с серым небом и запахом мокрых листьев. Она шла по бульвару, мимо детской площадки, мимо магазина, мимо старухи, продающей вязаные носки.
Шрам на боку не болел. Впервые за долгое время она о нём не думала.
Дома Лена вошла на кухню, включила чайник и посмотрела на часы с золотистой рамкой. Без четверти шесть. Часы шли точно, как всегда. Мать подарила их на новоселье, тогда же, когда приехала с тортом. Тогда же, когда ходила по комнатам и говорила: хорошая квартира, светлая.
Теперь Лена слышала в этих словах другое. Не «тебе повезло». А «я рада, что мои деньги пошли в дело».
Она сняла часы со стены. Повертела в руках. На задней стенке, на картонке, карандашом было написано: «Леночке и Игорю. Будьте счастливы. Мама».
Лена повесила часы обратно.
Чайник закипел. Она налила себе чай в обычную кружку, села за стол и стала пить. Чай был горячим, крепким и чуть горьковатым. Она пила и думала о том, что мать прожила с её почкой семь лет. Ходила с ней в магазин, спала с ней, дышала с ней.
А Лена живёт в квартире, которую мать ей купила, тринадцать лет. Ходит по этому линолеуму. Смотрит на эти стены. Слушает эти часы.
Двенадцать лет она жила с материнским подарком и не считала его подарком. А семь лет после операции жила с мыслью о собственной жертве и считала её единственной, которая имеет значение.
Шрам помнила. Дачу забыла.
Такая арифметика.
Лена допила чай, вымыла кружку и поставила её в сушилку. Потом достала телефон и написала Вере: «Спасибо за чай». И после паузы добавила: «И за всё остальное».
Вера ответила через минуту. Одним словом: «Приезжай».
Лена улыбнулась. Убрала телефон в карман. Вытерла стол.
На столе остались два круглых следа от кружек. Мокрые, одинаковые. Она вытерла и их тоже.
В декабре Вера вступила в наследство. Квартира на Перовской стала её. Лена не оспаривала. Не обсуждала. Не упоминала.
На Новый год они сидели за столом вчетвером: Лена, Игорь, Вера и Ксюша. Ксюша рассказывала про школьный спектакль, Игорь разливал шампанское, Вера нарезала оливье.
Лена смотрела на них и думала, что мать была бы довольна. Не потому, что всё кончилось хорошо. А потому, что кончилось честно.
На стене тикали часы с золотистой рамкой. Без пяти двенадцать. Лена встала, чтобы открыть шампанское, и на секунду остановилась у окна.
Во дворе было темно и тихо. Кто-то уже запустил фейерверк, и красные искры медленно падали на снег, который всё-таки выпал в последний день декабря. Красные на белом.
Красивое.
Она вернулась к столу. Пробка хлопнула. Ксюша засмеялась. Вера подставила бокал.
— С Новым годом, — сказала Лена.
— С Новым годом, — ответила Вера.
И между ними, на столе, стояли два бокала. Одинаковых.