Он не вспомнил про двадцать лет совместной жизни. Она решила не напоминать. Тарелка на столе стала последней каплей, но дело было не в тарелке.
Утром двадцать третьего сентября Нина проснулась на семь минут раньше будильника.
Она лежала на спине, смотрела в потолок и слушала, как за стенкой храпит Геннадий. Ровно, спокойно, с присвистом на выдохе. Так он храпел все двадцать лет.
Двадцать лет.
Сегодня.
Нина повернула голову к тумбочке. Там стоял будильник, стакан с водой и маленькая фарфоровая шкатулка, в которой она хранила серёжки. Серёжки Геннадий подарил ей на десятую годовщину. Тогда он ещё помнил.
Она встала, натянула халат, завязала пояс двойным узлом. Прошла на кухню. Поставила чайник. Достала две чашки. Его, с отколотым краем, который он не давал выбросить. Свою, белую, без рисунка.
Чайник закипел. Нина залила заварку и села ждать.
Геннадий появился в дверях кухни в восемь двенадцать. Как всегда. Майка мятая, волосы торчком, глаза щёлочками.
— Доброе утро, — сказал он и сел на свой стул.
Стул скрипнул.
— Доброе, — ответила Нина.
Она поставила перед ним чашку, масло, хлеб. Он намазал бутерброд, откусил, потянулся к телефону. Открыл новости. Пролистал. Отхлебнул чай.
— Горячий, — сказал он.
— Только заварила.
Он кивнул. Откусил ещё. Пролистал ещё.
Нина сидела напротив и ждала. Сама не знала чего. Что он поднимет глаза. Что он скажет: «Нин, ну что, двадцать лет, а?» Что достанет из кармана что-нибудь. Хотя бы открытку. Хотя бы слово.
Геннадий доел бутерброд. Допил чай. Встал.
— Я на работу. Вечером буду к семи.
Он чмокнул её в макушку. Привычно, как ставят штамп на документ.
Дверь закрылась.
Нина осталась сидеть. Чашка Геннадия стояла на столе пустая, с коричневым кольцом на дне. Рядом лежали крошки от бутерброда. Масло он не убрал.
Она просидела так двенадцать минут. Потом встала, убрала масло в холодильник, вымыла обе чашки, протёрла стол. Крошки собрала в ладонь и высыпала в мусорное ведро.
Вот и всё.
Она решила не напоминать.
Это решение пришло не сразу. Сначала было горячее, колючее желание позвонить ему и сказать: «Ты хоть знаешь, какой сегодня день?» Потом подступила злость, тугая, как пружина. Потом злость перегорела и осталось что-то другое. Тяжёлое. Как камень, положенный на грудь.
Нина знала это чувство. Оно приходило и раньше. Когда он забыл про утренник дочери. Когда не заметил, что она подстриглась. Когда на её день рождения подарил сковородку.
Сковородку.
Хорошую сковородку, с антипригарным покрытием. Дорогую. Он даже гордился.
Но это была сковородка.
Нина убрала шкатулку с серёжками в нижний ящик комода. Подальше.
Днём позвонила Люба, подруга.
— Нинка, ну что, отметили? Двадцать лет, шутка ли!
— Отметили, — сказала Нина. — Тихо, по-семейному.
— Ну и правильно. А мой даже пятнадцать не помнил, я ему записку на зеркало клеила. Мужики, что с них взять.
Нина засмеялась. Коротко, сухо. Люба не заметила.
— Ладно, побежала. Целую!
Нина положила трубку и подошла к окну. Во дворе дети качались на качелях. Качели скрипели. Звук был тонкий, ноющий, как зубная боль.
Она задёрнула штору.
Вечером Геннадий пришёл в семь, как обещал. Снял ботинки, поставил их ровно у порога. Всегда ставил ровно. Аккуратист.
— Ужинать будем? — спросил он из коридора.
— На плите, — ответила Нина из комнаты.
Она слышала, как он гремит крышкой кастрюли. Как наливает суп. Как садится. Как включает телевизор.
Новости. Потом футбол. Потом какое-то ток-шоу, которое он смотрел одним глазом, листая телефон.
Нина вышла на кухню, когда он уже доедал.
— Вкусно, — сказал он. — Спасибо.
— Пожалуйста.
Она села напротив. Положила руки на стол. Пальцы были холодные, она сцепила их в замок.
— Как на работе? — спросила она.
— Нормально. Петрович опять с отчётом накосячил, переделывал за ним. А так ничего.
— Понятно.
Он посмотрел на неё.
— Ты чего?
— Ничего.
— Точно?
— Точно.
Он пожал плечами, встал, поставил тарелку в раковину. Не вымыл. Просто поставил.
Нина смотрела на эту тарелку. На остатки супа на её стенках. На ложку, которая торчала из неё, как флаг.
Потом встала и вымыла.
Во вторник ничего не изменилось.
Геннадий ушёл на работу, пришёл с работы. Спросил, что на ужин. Поел. Поставил тарелку в раковину. Включил телевизор.
Нина вымыла тарелку.
В среду повторилось.
В четверг тоже.
Но что-то менялось. Не снаружи. Внутри. Нина чувствовала, как камень на груди рос. Каждый день, по чуть-чуть, он становился тяжелее. К четвергу она ощущала его физически. Когда наклонялась за упавшей прищепкой, в груди тянуло. Когда несла пакеты из магазина, дышалось тяжелее обычного.
Она понимала, что это не болезнь. Это обида. Но обида была такой плотной, такой вещественной, что казалось, можно взять её в руки и положить на весы.
Геннадий ничего не замечал.
Он приходил, ел, включал телевизор, ложился спать. Целовал её в макушку. Говорил: «Спокойной ночи». Храпел.
А Нина лежала рядом и думала.
Она думала о том, как они познакомились. На дне рождения у Любы. Геннадий пришёл с другом, который был Любин однокурсник. Высокий, молчаливый, в клетчатой рубашке. Весь вечер просидел в углу и ел оливье.
Нина подошла к нему сама. Спросила: «Ты всегда такой молчаливый или только на чужих праздниках?» Он посмотрел на неё и улыбнулся. Улыбка была хорошая. Немного виноватая, как у мальчика, пойманного с конфетой.
— Только на чужих, — сказал он.
Они разговорились. Потом он проводил её до дома. Потом звонил каждый вечер. Потом женились.
Всё было просто. Быстро. Без драмы.
Свадьба была в сентябре. Двадцать третьего числа. В ЗАГСе на Московской. Нина была в белом платье, которое шила портниха Валентина Степановна из соседнего подъезда. Платье было чуть великовато в плечах, но Нина этого не замечала. Она смотрела на Геннадия, который стоял рядом и теребил пуговицу на пиджаке. Пуговица была пришита криво, на нитке, он сам пришивал утром.
Она запомнила эту пуговицу. На всю жизнь.
А потом жизнь началась. Обычная, нормальная жизнь. Квартира, ипотека, дочка Лера, работа, детский сад, школа, родительские собрания. Отпуск раз в год на даче у его матери. Ремонт, который тянулся три года. Кран, который тёк, потом не тёк, потом снова тёк.
Геннадий был хорошим мужем. Это Нина признавала. Не пил. Не гулял. Зарплату приносил. Кран чинил. Дочку в школу возил.
Но где-то между краном и школой что-то истончилось. Как ткань, которую стирают слишком часто. Ещё не дырка, но уже просвечивает.
Он перестал замечать.
Не её. Не их жизнь. А те маленькие вещи, из которых жизнь и состоит. День рождения дочери запомнил, потому что Нина напоминала за неделю. Годовщину родителей помнил, потому что мать звонила сама. А их годовщину.
Их годовщину помнила только Нина.
Первые пять лет он помнил. Дарил цветы. Один раз, на третью, повёл в ресторан. На пятую подарил серёжки. Те самые, в шкатулке.
На шестую забыл впервые.
Нина напомнила. Без обиды, легко: «Гена, а ты помнишь, какой сегодня день?» Он хлопнул себя по лбу, побежал в магазин, принёс торт и бутылку шампанского. Смеялись. Всё обошлось.
На десятую он вспомнил сам. Серёжки.
На одиннадцатую снова забыл.
Нина снова напомнила.
На двенадцатую забыл.
Напомнила.
Тринадцатую, четырнадцатую, пятнадцатую.
Напоминала. Каждый раз.
Он каждый раз хлопал себя по лбу. Говорил: «Нинка, ну ты что, я же помню, просто закрутился». Бежал за тортом. Или за цветами. Или ничего не приносил, просто обнимал и говорил: «Ну прости, прости, голова дырявая».
На шестнадцатую Нина перестала напоминать.
Он не вспомнил.
На семнадцатую тоже.
На восемнадцатую и девятнадцатую.
И вот теперь двадцатая.
В пятницу Нина стирала бельё и нашла в кармане его брюк чек из цветочного магазина. Сердце дёрнулось. Она расправила бумажку. Дата: двадцатое сентября. Три дня до годовщины.
Розы, пять штук. Четыреста восемьдесят рублей.
Нина стояла с чеком в руках и вспоминала. Двадцатого сентября был день рождения Петровича, его начальника. Геннадий ещё говорил: «Надо Петровичу что-то взять, шестьдесят лет как-никак».
Розы были для Петровича.
Нина аккуратно сложила чек, положила его обратно в карман. Загрузила стирку. Нажала кнопку. Машинка загудела.
Она стояла рядом и смотрела, как крутится барабан. Бельё перекатывалось за стеклом. Белое, серое, голубое. Рубашка Геннадия обнимала её ночную сорочку, скручивалась с ней, потом отпускала. Снова обнимала. Снова отпускала.
Нина опустилась на табуретку у стиральной машины. Положила руки на колени. Пальцы дрожали.
Она не плакала. Плакать было нечем. Всё высохло давно, где-то между шестнадцатой и семнадцатой годовщиной.
В субботу позвонила Лера.
— Мам, привет! Как дела?
— Нормально, Лерочка.
— А папа как?
— Тоже нормально.
— Вы годовщину отметили? Двадцать лет же!
Пауза.
— Отметили, — сказала Нина. — Тихо.
— Ну и хорошо. Мам, я вам подарок купила, привезу на следующей неделе. Вам обоим.
— Спасибо, дочка.
— Мам, ты точно в порядке? Голос какой-то.
— Устала просто. Стирку затеяла большую.
— Ну отдохни. Целую. Папе привет.
Нина положила трубку.
Лера помнила.
Дочь, которая живёт в другом городе, которая работает, которая только что рассталась с парнем и сама переживает. Помнила.
А он нет.
Нина открыла комод. Нижний ящик. Достала шкатулку. Серёжки лежали внутри на бархатной подкладке. Маленькие, золотые, с крошечными камушками. Красивые.
Она закрыла шкатулку и убрала обратно.
В воскресенье Геннадий решил починить полку в ванной.
Она просила об этом с августа. Полка накренилась, на ней стояли шампуни и баночки с кремом, и всё это угрожало рухнуть. Нина подставила коробку из-под обуви, чтобы подпирать. Временно. Временно длилось два месяца.
И вот Геннадий достал инструменты, разложил на полу, встал на табуретку.
— Нин, подержи вот тут.
Она подошла, придержала полку.
— Левее, — сказал он.
Она сдвинула.
— Ещё левее.
Сдвинула.
— Нет, слишком. Обратно.
Нина молча двигала полку. Туда-сюда. Пять минут, десять.
— Нин, ты криво держишь.
Она держала ровно. Она видела по уровню, что ровно.
— Я ровно держу.
— Криво. Вот, смотри, вот тут зазор.
Она промолчала. Переставила руки. Он закрутил шуруп. Потом второй. Потом отошёл, прищурился.
— Ну вот. Нормально. Давно бы так.
Он собрал инструменты, унёс в кладовку. Нина расставила баночки обратно. Коробку из-под обуви выкинула.
«Давно бы так».
Три слова. Ничего особенного. Он имел в виду полку. Конечно, полку. Но Нина услышала другое.
Давно бы так. Давно бы починил. Давно бы сделал то, о чём просят. Давно бы вспомнил то, что нужно помнить.
Она стояла в ванной и смотрела на ровную полку. Шампуни стояли в ряд. Баночки с кремом блестели. Всё аккуратно, всё на месте. И никакого зазора.
Только внутри зазор рос. С каждым днём.
Понедельник.
Ровно неделя.
Нина проснулась и поняла, что больше не может. Не может молчать, не может улыбаться, не может мыть его тарелки, не может слушать футбол, не может слышать, как он храпит. Не может.
Но и сказать не может.
Что сказать? «Ты забыл годовщину»? Жалобно. Как девочка, которой не купили мороженое. «Мне обидно»? Он скажет: «Нин, ну прости, закрутился, давай отметим». Купит торт. Обнимет. Скажет: «Голова дырявая». Ничего не изменится.
И через год она снова будет сидеть на кухне двадцать третьего сентября и ждать.
Нина оделась. Заварила чай. Выставила его чашку с отколотым краем.
Геннадий пришёл. Сел. Намазал бутерброд.
— Слушай, Петрович на пенсию уходит, — сказал он, жуя. — Скинулись ему на удочку. Хорошую, японскую.
Нина кивнула.
— Мужик доволен был. Аж прослезился, представляешь?
— Представляю.
Геннадий посмотрел на неё.
— Нин.
— Что?
— Ты последнюю неделю какая-то. Не знаю. Тихая.
Она подняла на него глаза.
— Я всегда тихая.
— Нет. Ты обычно разговариваешь. А сейчас как будто. Ну. Не знаю.
Он отвёл взгляд. Откусил бутерброд. Запил чаем.
— Может, к врачу сходишь? — сказал он. — Мало ли, осень, витамины какие-нибудь.
Витамины.
Нина отвернулась к окну. За окном дождь мочил асфальт. Лужи на детской площадке. Качели мокрые, пустые.
— Может быть, — сказала она.
Он кивнул, встал, поцеловал в макушку, ушёл.
Тарелку оставил.
Вечером того же понедельника всё кончилось.
Нина стояла у раковины и мыла посуду. Тарелки, чашки, ложки, сковородку, кастрюлю от супа. Геннадий сидел в кресле, смотрел новости. На столе стояла его тарелка. Ужин он доел, а тарелку, как всегда, оставил.
Нина вымыла последнюю кастрюлю. Вытерла руки полотенцем. Обернулась.
Тарелка стояла на столе.
Она стояла ровно посередине, на клетчатой клеёнке, которую Нина купила три года назад на рынке. На дне тарелки блестела лужица бульона. Рядом лежала ложка, вся в жирных разводах. Крошки хлеба.
Нина смотрела на эту тарелку.
Она смотрела на неё и видела не тарелку. Она видела двадцать лет. Двадцать лет невымытых тарелок, непочиненных полок, незамеченных стрижек, забытых годовщин, неподаренных цветов. Двадцать лет тишины, в которой она кричала молча, а он не слышал, потому что не слушал.
В груди что-то сдвинулось. Камень, который рос всю неделю, качнулся и покатился.
— Гена.
Он не услышал. Телевизор.
— Гена!
Он обернулся.
— А?
— Убери тарелку.
Он посмотрел на стол. Потом на неё.
— Щас, доем только. А. Нет, я доел. Сейчас уберу.
Он не встал.
— Гена, — сказала Нина. Голос был ровный, без интонаций. Как инструкция. — Встань и убери тарелку.
Он наконец уловил что-то. Встал. Подошёл к столу. Взял тарелку.
— Нин, ты чего?
— Вымой.
— Вымою. Ты чего?
— Вымой сейчас.
Он открыл кран. Намылил губку. Стал мыть. Нина стояла рядом.
— Нин, я не понимаю, что случилось. Я что-то сделал?
Она засмеялась.
Смех был странный. Короткий, хриплый, совсем невесёлый.
— Ты ничего не сделал, Гена. В этом и проблема.
Он выключил воду. Повернулся к ней. Тарелку держал в руке, мокрую, с мыльной пеной.
— Нин.
— Какое сегодня число?
— Тридцатое. Сентября.
— А двадцать третьего какое было?
Он молчал. Она видела, как он перебирает в голове. Рабочие совещания, отчёты Петровича, день рождения Петровича.
— Двадцать третье, — повторила Нина. — Сентября.
Она увидела, как дошло. Не сразу. Сначала брови чуть дрогнули. Потом глаза расширились. Потом челюсть сжалась.
— Годовщина, — сказал он тихо.
— Двадцать лет.
Тарелка в его руке чуть не выскользнула. Он перехватил её, поставил в раковину. Пена стекала по стенкам.
— Нин. Нин, я.
— Ты забыл.
— Я закрутился, Петрович, отчёты.
— Ты каждый год забываешь, Гена. Каждый. Я перестала напоминать четыре года назад. И ты ни разу не вспомнил сам.
Он стоял у раковины, руки мокрые, и не знал, куда их деть. Потянулся к полотенцу, но не взял. Опустил руки вдоль тела.
— Я куплю цветы, — сказал он.
— Не надо.
— Нин.
— Не надо цветов, Гена. Мне не нужны цветы. Мне нужно, чтобы ты помнил. Без напоминаний, без записок, без Леры, которая звонит из другого города и спрашивает, отметили ли мы. Лера помнит. Люба помнит. Все помнят. А ты нет.
Голос у неё не дрожал. Она удивилась этому. Всю неделю ей казалось, что когда она заговорит, хлынет слезами, криком, истерикой. Но ничего. Голос был ровный. Сухой.
— Я двадцать лет варю тебе суп, Гена. Двадцать лет мою твои тарелки. Двадцать лет убираю крошки, которые ты оставляешь на столе. Двадцать лет ставлю будильник на семь минут раньше, чтобы успеть заварить тебе чай до того, как ты проснёшься. И мне это не трудно. Мне не трудно. Но мне нужно знать, что это кто-то видит.
Она остановилась. В горле пересохло.
— Мне нужно знать, что я не мебель, — сказала она. — Что я не тумбочка с чашками. Что я живой человек. Что двадцать лет рядом со мной что-то значат.
Геннадий молчал.
На кухне было тихо. Телевизор в комнате бубнил что-то про курсы валют. Кран капал.
— Двадцать третьего, — сказал он наконец. — Двадцать третьего сентября.
— Да.
— ЗАГС на Московской.
— Да.
Он сел на стул. Тот самый, скрипучий.
— У меня пуговица была криво пришита, — сказал он.
Нина замерла.
— Ты помнишь?
— Я пришивал утром. Руки тряслись. Иголку уронил. Батя мне говорит: «Дай, пришью нормально». А я говорю: «Нет, сам». И пришил. Криво.
Он смотрел на свои руки. Большие, с короткими пальцами, с загрубевшей кожей. Руки, которые чинили краны и полки. Которые намазывали бутерброды по утрам.
— Я помню, как ты стояла, — сказал он. — В белом платье. Оно чуть великовато было. В плечах. Ты потом говорила, что не заметила, но я видел. Ты его всё время поправляла.
Нина прислонилась к стене. Ноги ослабли.
— Если ты помнишь, почему забываешь числа?
Он поднял голову.
— Не знаю, Нин. Честно. Не знаю. День как день, утро, работа, вечер, и оно. Утекает. Я не специально.
— Я знаю, что не специально.
— Тогда почему так больно?
Она не ответила сразу. Потому что ответ был простой и страшный одновременно.
— Потому что не специально хуже, чем специально, — сказала она. — Специально значит, что ты злишься. Не специально значит, что тебе всё равно.
Он вздрогнул. Как будто его ударили. Плечи поднялись и тут же опустились.
— Мне не всё равно, — сказал он. — Нин. Мне не всё равно.
— Тогда покажи это. Не словами. Не тортом, купленным в последний момент. Покажи.
Она ушла в комнату. Закрыла дверь. Села на кровать.
Из кухни доносился звук воды. Он всё-таки домыл тарелку.
Во вторник Нина проснулась в семь. Без будильника.
В квартире было тихо. Геннадий уже ушёл. Рано, раньше обычного.
На кухне, на столе, стояла её белая чашка. Рядом лежала чайная ложка и пакетик её любимого чая. Чайник был горячий. Полный.
На салфетке, прислонённой к чашке, корявым почерком было написано:
«Нин, я поставил напоминание в телефон. На каждый год. 23 сентября. Чтобы больше никогда. Прости меня, голова дырявая.»
Нина стояла и читала.
Потом прочитала ещё раз.
Она взяла салфетку. Аккуратно сложила. Положила в карман халата.
Залила чай кипятком. Первый глоток обжёг язык.
Она пила чай и думала о том, что напоминание в телефоне это не то. Совсем не то. Это костыль, подпорка, как коробка из-под обуви под кренящейся полкой. Не настоящее.
Но он встал раньше. Вскипятил чайник. Нашёл её чай, не свой, а именно её. Достал ложку. Написал записку.
И пуговицу он помнил. Криво пришитую пуговицу двадцатилетней давности.
Нина допила чай. Вымыла чашку. Поставила на сушилку.
Открыла нижний ящик комода. Достала шкатулку. Открыла. Серёжки лежали на бархате, тихие, золотые.
Она надела их.
Посмотрела в зеркало. Из зеркала на неё смотрела женщина сорока пяти лет. Усталая. С серёжками.
Нина провела пальцем по мочке уха. Камушек был тёплый.
Вечером Геннадий пришёл в семь. Снял ботинки. Поставил ровно.
— Ужинать будем? — спросил он из коридора.
— На плите, — ответила Нина.
Он вошёл на кухню. Остановился.
Потому что на столе стояли две чашки. Его, с отколотым краем. Её, белая. Между ними, на клетчатой клеёнке, лежала шоколадка. Обычная, молочная, за семьдесят рублей.
— Это что? — спросил он.
— Это нам, — сказала Нина. — За двадцать лет.
Он стоял в дверях. Смотрел на стол. На чашки. На шоколадку.
Потом сел на свой стул. Стул скрипнул.
— Серёжки надела, — сказал он.
Нина кивнула.
— Красивые, — сказал он. — Я помню, как выбирал. Два часа в магазине торчал. Продавщица думала, что я ненормальный.
Она села напротив.
— Суп будешь?
— Буду.
Она налила. Поставила перед ним.
Он взял ложку. Зачерпнул. Подул.
Потом поднял голову.
— Нин.
— Что?
— Я запомню. Двадцать третье сентября. Без телефона.
Она посмотрела на него. Длинно, внимательно. Как смотрят на человека, которого знают двадцать лет и всё ещё пытаются понять.
— Посмотрим, — сказала она.
Он кивнул. Опустил ложку в суп.
Нина разломила шоколадку. Половину положила рядом с его чашкой. Половину оставила себе.
Они ели суп и пили чай. Телевизор был выключен. За окном шёл дождь. Качели во дворе скрипели, но уже тише. Или просто с кухни было не так слышно.
Тарелку в этот вечер Геннадий вымыл сам.
Нина стояла в дверях и смотрела, как он неловко, по-мужски, елозит губкой по дну. Пена летела на фартук, которого у него не было, и на рубашку. Вода брызгала.
Он поставил тарелку на сушилку.
— Нормально? — спросил он.
— Нормально, — сказала Нина.
Она выключила свет на кухне. На столе остались две пустые чашки. Между ними лежала обёртка от шоколадки, золотистая, мятая. Геннадий положил руку ей на плечо. Тяжёлую, тёплую.
Они пошли спать.
В ту ночь Нина заснула раньше него. Впервые за неделю.
Через год, двадцать третьего сентября, Нина проснулась от запаха кофе.
Она не пила кофе. Она пила чай. Геннадий это знал.
Но запах шёл с кухни. Нина встала, надела халат, завязала пояс двойным узлом.
На столе стояли две чашки. Его. Её. Рядом с её чашкой лежала маленькая коробочка. Не фирменная, обычная, картонная, обклеенная скотчем. На крышке, корявым почерком:
«21 год. Пуговицу пришил ровно.»
Нина открыла коробочку.
Внутри лежала пуговица. Обычная, коричневая, от пиджака. Пришитая на кусочек ткани. Ровно. Нитка в нитку.
Нина стояла на кухне босиком, в халате, с пуговицей в руке.
Из ванной доносился плеск воды. Геннадий брился.
Чайник на плите был горячий.
Кофе, оказалось, он варил себе. Решил попробовать. На столе стояла турка с остатками на дне.
А рядом с её чашкой стоял заварочный чайник с её любимым чаем. Горячий. Свежий.
Нина налила себе чай. Первый глоток был идеальным. Не обжёг.
Она положила пуговицу в шкатулку. Рядом с серёжками. Закрыла крышку.
Пуговица была тёплая от его рук.
В зеркале коридора Нина увидела своё отражение. Женщина сорока шести лет. С серёжками. С чаем.
Она улыбалась.
Не широко. Не ярко. Чуть-чуть, одними уголками губ. Так улыбаются люди, которые знают цену тишины. И которые знают, что иногда, очень редко, тишину стоит нарушить.
Геннадий вышел из ванной. Мокрый, свежевыбритый, с порезом на подбородке.
— С годовщиной, Нин, — сказал он.
Она посмотрела на порез. Маленький, уже не кровил.
— С годовщиной, Гена, — ответила она.
Он прошёл мимо неё на кухню. Стул скрипнул.
Нина стояла в коридоре ещё минуту. Потом пошла за ним.
За окном было двадцать третье сентября. Двадцать первое. Осень. Дождь.
Всё на своих местах.