Все мы когда-то были детьми. И с каждым из нас случалась какая-нибудь странная, непонятная или просто занятная история.
Найти объяснение такой истории в детстве нам, как правило, мешает бурное воображение, искажающее факты, и довольно скудный запас научных познаний. Во взрослом же возрасте запас знаний становится достаточным, чтобы найти объяснения событиям из детства. Но поиску объяснений мешают элементарная забывчивость в деталях и всё то же воображение, но теперь, напротив, померкнувшее.
Вот и у меня есть такая история. Сейчас март. Наверное, поэтому-то мне и припомнился тот случай.
Случилось это лет 26–27 назад, и было мне тогда лет семь или восемь, не больше.
Должно быть, был выходной, потому что вместо того чтобы быть в школе, мы с приятелем бесцельно шатались по посёлку, разгоняя сапогами талые вешние воды.
Диман — именно так звали моего приятеля — предложил пойти домой к его бабушке посмотреть телевизор.
Сидеть дома мне совершенно не хотелось, и тут у меня возникла идея поинтереснее.
Я вспомнил, как мне двоюродная сестра Ленка как-то рассказывала про старый заброшенный дом на холме в конце улицы. По её словам, в доме этом когда-то давным-давно жила бабка её одноклассницы. Вроде бы теперь бабка померла от старости, но ещё при жизни она не чуралась заниматься колдовством и имела у себя в доме всякие загадочные магические штуки.
Рассказ сестры не давал мне покоя, и мне страсть как хотелось залезть в тот дом и самому на всё посмотреть.
Лёжа ночью под одеялом, я воображал себе приключения, достойные самого Тома Сойера. Виделось мне, как я пробираюсь в избушку тёмной ночью, чтобы не заметили соседи. Внутри непроглядная темнота, пахнет сыростью и плесенью. Лучик моего маленького фонарика выхватывает из темноты какие-то холщовые мешки, связки грибов и трав, развешенных на почерневших, закопчённых брёвнах стен. С потолка свисают крюки с подвешенной на них утварью. Посреди комнаты стоит старинный резной стол, на котором в каком-то странном порядке разложены кулёчки, тускло поблескивающие амулеты и косточки разных животных. Всё вокруг покрыто толстым слоем пыли. Отовсюду свисают нити паутины. Старый дом скрипит и дышит. Где-то под полом шуршат мыши. И вообще, вся обстановка в доме очень мрачная и гнетущая.
Вдруг совсем уж рядом раздаётся отчётливый шорох. Я резко оборачиваюсь на звук и от неожиданности выпускаю из рук фонарик. Прежде чем погаснуть, ударившись об пол, тот успевает осветить быстро промелькнувшую за печкой тень. Фонарь гаснет. Комната погружается в темноту.
Я замираю на полшаге, сосредоточенно вслушиваясь и всматриваясь в темноту. Туда, где промелькнула тень. Проходит несколько напряжённых и томительных секунд.
Яростный стук сердца отдаётся какими-то звенящими ударами аж в самой макушке. И тут я начинаю понимать, что чернота — это не единственное, что я различаю. В сгустившемся воздухе где-то там над печкой слабо светятся два жёлто-зелёных пятнышка.
Несколько мгновений я, не отрываясь, гляжу на эти пятнышки, пока в моём сознании судорожно зреет какая-то мысль.
И тут ледяные щупальца ужасающего понимания вырывают меня из полудремотного состояния моих фантазий.
Я лежу в своей комнате, под тёплым одеялом, но моё тело пробирает озноб от сформировавшейся, наконец, перед самым пробуждением мысли.
Из темноты на меня пристально смотрели чьи-то глаза. Жуткие, немигающие, тускло светящиеся в непроницаемом мраке. Я заворачивался с головой в своё одеяло, пытаясь укрыться от пугающих меня образов.
Было очень страшно, отчего становилось ещё более интересно.
Таким образом, я промучился целую неделю.
С жгучим нетерпением я ждал наступления выходных, когда не будет уроков, а в гости к своей бабушке приедет мой тогдашний закадычный приятель Димка.
Вместе-то оно всяко интереснее. Да и не так страшно.
Тут-то как раз оказия и представилась.
Вместо того чтобы идти домой и тухнуть перед телевизором, я предложил своему товарищу пробраться в загадочный домик.
Много времени на размышления не потребовалось, и вот мы уже топаем навстречу приключениям.
Идти далеко не пришлось, благо посёлок наш не так уж и велик.
Взобравшись на холм по сырой и скользкой дороге, мы встали чуть поодаль от самой большой дыры в покосившемся штакетнике нужного нам дома.
Привлекать ненужного внимания совсем не хотелось.
Призадумались. Избушка сама по себе была какая-то мрачная. Вся тёмная, скособоченная и облупившаяся. А свинцово-серый, пасмурный мартовский день делал её и вовсе зловещей, нагоняя гнетущую тоску.
Так мы стояли несколько минут, подзуживая друг друга, чтобы кто-то сделал первый шаг.
Обоим было откровенно боязно.
Идти к домику предстояло по узкой тропке, вьющейся между остатками забора и серыми хворостинами кленовой поросли, покрывающей весь двор.
Тропка была явно собачья, люди в дом, по-видимому, не ходили. Кроме того что нас пугал сам домик, нам совершенно не улыбалась перспектива столкнуться с бродячими собаками. В отличие от дней нынешних, снега тогда выпадало изрядно, и в середине марта можно было увязнуть в сером рыхлом снегу чуть ли не выше колена.
Мы понимали, что случись нам столкнуться с собаками, убегать будет ой как непросто.
Итак, размышления размышлениями, а идти было нужно, ведь отступать мы не собирались.
Заскучав от ожидания, я огляделся по сторонам на предмет случайных прохожих, затем бегом припустился в сторону желанной цели. Диман не стал отставать и побежал следом.
Тропа была очень неудобной. Ноги то и дело проваливались в глубокий снег, путались в ветках кустарников или просто натыкались на какой-то мусор, припорошенный снегом.
Тем не менее добежали быстро. Целью было небольшое окошко сбоку домика. Его практически не было видно с улицы, поэтому решили лезть в него.
Уже на месте выяснилось, что рама окошка настолько мала, что протиснуться в него не представляется возможным.
Неудача нас не обескуражила, и мы двинулись вокруг дома в поисках лазейки.
Крыльцо со входом почему-то было сделано в задней части дома и выходило на запущенный огород.
Тут нас ждала приятная неожиданность.
Выкрашенная в какой-то то ли рыжий, то ли коричневый цвет дверь, ведущая в сени, оказалась не заперта.
Мой напарник с усилием потянул за ручку. Дверь поддалась на пару сантиметров наружу, но упёрлась в снег и остановилась. Открыть её шире не удавалось, сколько бы мы вдвоём на неё ни налегали. Поэтому решили копать.
Тут же у крыльца отыскалась какая-то доска, которой мы принялись поочерёдно ковырять снег перед дверью.
Вся наша возня заняла минут десять, но по ощущениям — целый час.
Чувствуя себя какими-то взломщиками, мы поминутно озирались, ожидая, что вот-вот из-за угла дома покажется разгневанный сосед с палкой и погонит нас прочь.
Но время шло, работа подвигалась, и на устроенный нами шум так никто и не пришёл.
И вот наконец нам удалось очистить и приотворить дверь достаточно, чтобы туда можно было протиснуться боком.
На этот раз первым полез Димка. Теперь была его очередь. Я, не мешкая, шмыгнул следом за ним.
В сенях было темно и тесно. Пахло мышами и сыростью. Всюду валялся всяческий хлам: стёртые веники, какие-то тряпки, ржавые вёдра.
Перед дверью непосредственно в саму избушку стояли старые, все какие-то сплющенные, кое-где рваные резиновые сапоги. Будто кто-то только что вернулся домой и аккуратно поставил их на коврик у самой двери.
Сама же дверь была по-простому, вместо всяких замков, подпёрта палкой.
Я бездумно пнул ногой нехитрый замок. Палка упала на почерневшие, истёртые доски пола, и дверь с протяжным скрипом приотворилась.
Мы вздрогнули и как-то непроизвольно сдвинулись ближе друг к другу. Никто из нас не ожидал, что дверь откроется сама собой. В голове сразу же застучалась мысль, что нас уже поджидает неупокоенный дух старой хозяйки.
— Наверное, сквозняк, — предположил я.
Для разбушевавшегося воображения объяснение, скажем так, себе. Но любопытство вновь одержало верх над оторопью.
Ссутулившись и подгибая ноги, будто стараясь быть более незаметными, мы прокрались внутрь домика.
Первое впечатление было разочаровывающим.
Тут не было абсолютно ничего общего с моими ночными фантазиями, будоражащими кровь.
Совершенно обыкновенный старенький пятистенок.
В одном углу — умывальник вроде сказочного Мойдодыра.
В другом — деревянная лавка, накрытая какими-то полосатыми ковриками.
Между двух окон, одно из которых было разбито, стоял обыкновенный деревянный стол под изрезанной кое-где вытертой скатертью.
На столе одиноко стоял гранёный стакан с какой-то прозрачной жидкостью, укрытый кусочком ржаного хлеба далеко не первой свежести. Мы подивились, как это мыши ещё не добрались до этого кусочка.
— Как думаешь, зачем тут это? — спросил мой приятель, указывая на стакан.
— Кажется, это какие-то похоронные традиции, — пожав плечами, ответил я. — Что-то вроде угощения для умершего.
— Жуть какая-то! Зачем покойникам есть и пить, они же мёртвые? — вновь подал голос Дима.
— Вроде бы так принято, а почему — не знаю. Может быть, чтобы мертвец кушал обычную еду, а не живых кусал. А то вот так проснётся мертвец, а дома пусто и есть нечего. Он обидится и соседа съест, — высказал своё предположение я.
— О-о-о! — воскликнул Дима. — Тогда хорошо, что тут старой хозяйке хлеб оставили, значит, она нас есть не станет!
От этой мысли нам обоим стало как-то легче.
Мы продолжили с интересом осматривать комнату.
Моим вниманием овладела большая русская печь в углу прямо напротив входа в избу.
Чем-то она была схожа с той печкой, что мне рисовало моё воображение, за тем лишь исключением, что она была не такой большой, тёмной и зловещей. Печка и печка — ничего особенного.
Но мне всё равно всё время казалось, что из-за неё вот-вот кто-то выпрыгнет.
Я прямо кожей ощущал, что те жуткие жёлто-зелёные глаза внимательно следят за каждым нашим шагом.
Осторожно я подошёл поближе и заглянул за печь. Там, разумеется, никого не было. Внутри топки тоже было пусто, если не считать золы и кучки каких-то странных почерневших палочек.
— Слушай, как ты думаешь, что это такое? — спросил я, указывая на непонятные палочки в печке. — Ведь если бы это были дрова, то они, наверное, сгорели бы.
Димка потыкал в печное нутро подобранной тут же кочергой и с сомнением в голосе протянул:
— Кажется, какие-то косточки.
Снова стало как-то не по себе.
Я постарался как можно скорее закрыть дверцу и подпереть её лежащим тут же кирпичом, будто опасаясь, что содержимое печки может на нас броситься.
Ещё раз оглядевшись вокруг, ничего интересного мы больше не увидели. Поэтому было решено приступить к осмотру следующей комнаты.
Приоткрыв дверь, мы заглянули внутрь.
Окна в комнате были плотно задёрнуты глухими шторами, из-за чего всё вокруг было погружено в какой-то коричневый полумрак, в котором с первого взгляда было практически невозможно различить детали окружающего интерьера.
Я перешагнул высокий порог и чуть посторонился, чтобы пропустить в комнату следовавшего за мной друга.
Так мы какое-то время стояли у двери, ожидая, когда глаза привыкнут к давящим сумеркам.
Расшторивать окна не решились, опасаясь быть замеченными. Но соблазн был велик.
Темнота пугала. Всё казалось мрачноватым.
Ещё тут был запах.
Не тот, что царил во всех остальных частях дома, где мы уже были.
Нет, конечно же, затхлый запах давно нетопленой, отсыревшей избы присутствовал и тут. Куда от него денешься?
Но его подавляло нечто куда более резкое, тяжёлое. Душок этот лез в нос, в рот, в глаза...
Стало как-то совсем уж неуютно.
Хотелось как можно скорее выскочить на улицу и взахлёб наглотаться свежего, весеннего воздуха. А потом отправиться домой, телевизор посмотреть.
Конечно, саднящее чувство проигрыша погрызло бы нас ещё какое-то время. Зато подальше от этой вонищи и натянутых до предела нервов.
Да только вот сыграть труса никому из нас не хотелось. К тому же у меня возникла навязчивая идея, что без какого-нибудь крутого трофея я отсюда не уйду.
Воображение уже рисовало мне воодушевляющую картину, как я с гордым видом положу перед Ленкой и её подружками, с которыми она играла в ведьм, какой-нибудь древний амулет или даже пожелтевший человеческий череп. Как я буду важно вышагивать, держа перед собой свою находку, а все будут взирать на меня с шоком и трепетом.
Из грёз меня выдернул внезапный вопрос:
— Что за вонь? — спросил Дима, морщась от отвращения и щурясь в тщетных попытках что-то разглядеть.
— Да кто его знает. Тухлятина какая-то! — ответил я, прикрывая нос и рот рукавом куртки.
— Батины носки так воняют после того, как он в них весь день поработает, а потом на батарею положит. Хотя... Тут, наверное, всё-таки противнее, — поправил я сам себя.
— Давай глянем по-быстрому, что тут есть интересного, и свалим, а? — предложил мой спутник.
— Поддерживаю! — буркнул я, и мы наконец двинулись с места.
Моим вниманием тут же овладела двухъярусная полка в углу, где обычно старушки устанавливали свои иконы.
Хоть в комнате и было мрачно, но я сразу понял, что на полке стоят явно не образа.
Диман тем временем пошёл заглядывать под ткани, укрывающие мебель.
Подойдя вплотную к полке, я вдруг начал отчётливо вспоминать свои недавние грёзы.
Угол этот даже отдалённо не имел ничего общего с христианством.
На нижней полке лежало что-то вроде закопчённого кирпича с выемкой посередине, в которой торчал такой же почерневший и изогнутый, как старый корень, огарок свечи.
Рядом с кирпичом выстроилась шеренга отталкивающего вида баночек. Все они были на вид какими-то грязными, липкими, наполненными чем-то тёмным. Хоть все они и были под крышками, от них исходил какой-то острый, горький аромат. Что-то вроде смеси полыни и дрянного табака.
На верхней полке стояла какая-то старинная книга в деревянной, потрескавшейся обложке.
Я осторожно взял её в руки, открыл первую попавшуюся страницу и попытался прочесть написанное в тусклой полоске света, льющегося между штор.
Видно было очень плохо. Но даже при таком освещении было понятно, что написана она отнюдь не на том языке, который я — простой русский школьник — мог бы прочитать.
— Абра-кадабра какая-то, — пробормотал я, силясь понять загадочный текст.
Быть может, я и дальше продолжал рассматривать заинтересовавшую меня книгу, но тут одновременно произошло сразу несколько событий.
Димка как-то вдруг испуганно вскрикнул.
Его крик прозвучал в комнате столь неожиданно, что я от мгновенного испуга выпустил из ослабевших рук пыльный талмуд. Книга с глухим стуком упала мне на ногу, пребольно стукнув деревянным уголком по пальцам, а затем отлетела в сторону, так и оставшись валяться под окном.
Но про книгу я уже успел забыть, так как, обернувшись туда, где только что копался мой напарник, я увидел странное зрелище.
Под покрывалом, которое только что откинул Дима, лежало что-то, напоминающее вывернутую наизнанку чёрную шапку. Вокруг шапки всё было вымазано чем-то чёрным. Запах значительно усилился.
Димки в комнате уже не было. Краем глаза я успел увидеть лишь его сапог, тут же исчезнувший за дверным косяком.
Всё внутри меня похолодело. Захотелось сесть на корточки и обнять колени руками, чтобы хоть чуть-чуть успокоиться и согреться.
Но возможности такой мне не представилось.
С кухни раздался странный звук. Что-то между постукиванием и царапаньем по стеклу.
Мне в голову пришла мысль, что это Димка уже успел выбраться из домика и теперь подаёт сигнал к отступлению.
Дёрнувшись к выходу из комнаты, я ещё раз бросил быстрый взгляд на кровать. Увиденное повергло меня в ужас, добавив прыти.
Мечта о трофеях разлетелась в пух так же быстро, как облетает пушистая головка одуванчика на ветру.
В два прыжка я преодолел комнату и оказался на кухне.
Первое, что я увидел в кухонном окошке, был совсем не мой приятель.
За стеклом маячила большая, белая, козья голова, увенчанная огромными, чёрными, кривыми рогами.
Жёлтые глаза, не мигая, смотрели прямо на меня. В них читались явственный укор и предупреждение.
Этот взгляд на мгновение пригвоздил меня к полу, а затем, будто подхваченный ветром, я вылетел из домика, даже не заметив, как проскочил сени.
На тропинке перед домиком никого не было. Да и я предпочёл тут больше не задерживаться.
Проваливаясь по колено в рыхлый снег и получая чувствительные, хлёсткие удары ветками по лицу, я наконец выбрался за забор, перебежал дорогу и очутился рядом с другом, нетерпеливо поджидающим меня за небольшим сугробом.
Отдышались.
Потом заговорили как-то оба.
— Ни фига себе!
— Ты это видел?!
Произнесли мы наперебой друг другу.
— Откуда там взялся козёл? — спросил я.
— Какой ещё козёл? Я видел только чёрную кошку.
— Где ты там кошку-то увидел?
— Да на кровати же лежала! Я покрывало откинул, а там это безобразие. Всё в кровище, и тушка лежит, от головы до хвоста наизнанку вывернутая. Меня такая жуть прошибла. Ну я ноги в руки и бежать. Сам не заметил, как тут, за сугробом, оказался.
— Ну дела-а-а! — протянул я. — Теперь понятно, чем в комнате воняло! Я-то приглядеться как следует не успел. Увидел только лужу чёрную да кучку мяса, пока мимо пробегал. И то как-то жутко стало.
— Как думаешь, давно она там лежит? — спросил я.
Дима призадумался.
— Нет, не думаю. Я, конечно, в таких штуковинах не эксперт, но мне кажется, что если бы она была там давно, то и выглядела бы похуже.
Я вытаращил на него глаза.
— Куда уж хуже, она же наизнанку вывернута!
— Ну да, но я про другое. Она ещё не сильно разложилась, и кровь как будто ещё не до конца засохла. Да и воняло бы ещё сильнее.
Мы оба погрустнели.
Было одновременно и жалко кошку, и не по себе от того, что кто-то может так бесчеловечно поступать с живыми существами.
Тут нас огорошил ещё один факт. Судя по следам и заваленной двери, в дом кроме нас за последнее время никто не входил.
В свою очередь я поведал товарищу про козла.
Дима энергично помотал головой из стороны в сторону, будто не соглашаясь с собственными мыслями.
— В таких плохих домах мы ещё не были! Тебя послушать, так там в окне не козёл был, а сам чёрт.
Я почесал шапку на затылке.
— Похоже, и книга эта ещё непонятная.
Тут я вспомнил, как выронил книгу из рук и она так и осталась валяться на полу под окном.
Нехорошо мне стало от этого воспоминания. Хуже, чем от всего увиденного. Будто я нарушил что-то важное и теперь мне это аукнется.
Вдруг Дима резко схватил меня за рукав, привлекая моё внимание.
В задумчивости я поднял взгляд от собственных сапог, и от увиденного моё сердце пропустило пару-тройку ударов.
У дороги, между нами и избушкой, стояла невысокая фигура в тёмном, затасканном тулупе. Голова её была плотно замотана в такую же тёмную, шерстяную шаль. Тёмный сгусток этот так сильно контрастировал с белизной и пустотой окружающей нас улицы, что совершенно непонятно, как мы ухитрились проглядеть её появление.
Фигура стояла к нам спиной, глядя на домик, и будто бы на наше присутствие не обращала никакого внимания.
Но тут мы начали различать какой-то бубнёж, словно какой-то напев старческим, невероятно скрипучим голосом.
Выжидать тут ещё чего-то уже больше не было никакого смысла, и мы бросились наутёк в разные стороны улицы со всей той скоростью, которую позволяли развить раскисшая дорога и неудобные сапоги.
Пробежав уже метров двадцать, я решил убедиться в отсутствии преследования и бросил быстрый взгляд через плечо. От ужаса я чуть не запнулся и не полетел носом в лужу, лишь каким-то чудом удержавшись на ногах.
Преследования не было, но на сей раз фигура была повёрнута лицом уже в мою сторону.
Беззубый провалившийся рот безостановочно шевелился, будто пережёвывал огромную жвачку. А глаза... На тёмном, почти чёрном, сморщенном до невозможного старческом лице эти прищуренные глаза, не мигая, смотрели мне вслед двумя провалами в холодной, сырой земле. Очень это были злые глаза.
А в голове уже стучало кошмарной музыкой то, что я услышал, пробегая мимо бабки: «Ты сгниёшь, сгниёшь и сгинешь, как и не было тебя».
Окрылённый ужасом, я без остановки обежал кругом почти весь посёлок, чтобы не идти прямым путём до дома моей бабушки.
Бабушка встретила меня тарелкой горячих щей и оладьями. Потом я отправился в сарай наблюдать за тем, как дед мастерит какие-то штуки для хозяйства. И постепенно мне вновь стало мирно и спокойно.
Вообще странная штука — детская память. Вот вроде бы всё помнишь, но все воспоминания очень быстро блекнут, теряя краски, а их место занимают какие-то новые впечатления, позволяя ещё много лет оставаться беззаботными.
Так и тут. Ещё с неделю я испытывал некоторое смутное беспокойство с того дня, как мы сходили в избушку на холме в конце улицы. А потом всё как-то благополучно забылось.
На мой вопрос, слышал ли Димка, что бубнила бабка, он ответил, что ему послышалось хихиканье. Но, по его словам, он так быстро припустил бежать, что и это ему могло показаться.
Больше я ни с кем того случая не обсуждал, и он истаял в моей памяти на целые десятилетия.
Но недавно мне приснился сон. И был там старинный домик на холме, чёрная книга в деревянной обложке и жуткая, сутулая фигура у дороги, что смотрит мне вслед.
«Ты сгниёшь, сгниёшь и сгинешь, как и не было тебя».
Я ещё совсем не стар, но здоровье немилосердно покидает меня, как покидает вода русло иссыхающего ручья. А голос старухи всё громче скрипит у меня в ушах, словно ножом по стеклу.