Глава 10 / Начало
— Куда тебя черти уволокли! — на берег, раздвигая кусты, вышла ведьма. Её глаза метали молнии. Она явно была рассержена.
— По следам шёл, — пожал я плечами. — Что-то произошло?
— Тебя искать пришлось, а больше ничего, — немного успокоилась Ганна. — Мест не знаешь, может, и тебя неживой волк уволок. Хотя… Ты сам нежить. А нежить с нежитью всегда договорится. Чего у воды-то сидишь? Надумал чего?
— Ты мне какую травку дать должна. О чём Андрей толковал? — не стал я объяснять ведьме, почему сижу у воды.
— Хм, — подняла бровь она, — а вроде и не слушал, о чём мы толковали. — Ганна чуть наклонила голову, всматриваясь в мои глаза. — Изменился ты как-то. Вроде знаешь чего?
— Знаю. Так что насчёт травы?
— Нонея, ведьмина медуница. Травка такая ранняя, растёт только у Мёртвых холмов. Да не всем её пить можно. Вроде и безобидная. Цветочки её мелкие, по весне сладкие. Кто их ест, у того память крепкой становится — чего раз услышит или увидит, уже никогда не забудет. Но только если умом человек не обделён. А дурак и услышит — так по-своему перевернёт. В общем, если мозгов нет, то ума травка не придаст. А вот отвар из этой травы из беспамятства возвращает. Да только тоже с подвохом: память вернёт, да вот разум может с нахлынувшими воспоминаниями не справиться. Покинет разум головушку — и будешь воробьям дули крутить да солнышку улыбаться. Подумай. Оно тебе надо?
— Мне надо, — уверенно сказал я. — Устал я себя не знаючи, ходить, да с головной болью бороться.
— А думаешь, коли себя, узнаешь, боль головная пройдёт? А ну как ещё большей болью обзаведёшься?
— Другая та боль будет. В общем, травку свою готовь. Через неделю русалки воды живой мне принесут. Вот отвар на ней и сделаешь. — Уверенно сказал я и направился к домику.
— Легенды-то, — неуверенно проговорила ведьма, не трогаясь с места.
— О живой воде или русалках? — остановившись, поинтересовался я.
— О воде. Что речной народец есть — я знаю. Видеть не видела, а вот слышать довелось. Да они мне и не нужны. А вот вода живая…
— И вода мёртвая, — перебил я ведьму. — Просто знать надо, где брать её.
— А ещё сказки меж знающими людьми ходят о ведьмаке, что с водяным в родстве был. Ни одна водная преграда для него препятствием не была.
— Вот не проверял, — усмехнулся я, и смело направился в воду. Я точно знаю, что речь обо мне. Вот сейчас и проверю, не напрягая память.
Вода была приятной. Она нежно обволокла тело, лаская уставшие от непривычной езды мышцы. Вода быстро поглотила все шумы, оставив лишь подводные звуки. Меня тут же окружили русалки. Что-то загомонили. Слов я разобрать не мог, видел лишь их шевелящиеся губы. Перед глазами появилась Любава. В воде она не казалась такой безобразной. Она ободряюще подмигнула мне, взяла за руку и потянула глубже. В моей груди поднялась паника, я был готов устремиться вверх — к солнцу, на воздух. Но Любава удержала меня, не пустила сделать рывок наверх, наоборот — потянула в глубину. И только там я понял, что дышу. Дышу точно так же, как и на берегу.
— Ты вспомнишь себя, ходящий близ смерти, вспомнишь, — услышал я рядом с собой знакомый голос. И при этом не болела голова. Я знал, что со мной сейчас разговаривает старая безобразная русалка Любава, которая однажды подарила мне дочь и которую я не смог уберечь. — Ведьму не пугай. Иди, ведьмак. Пора тебе. И не живи прошлым. — Любава с силой выпихнула меня из воды. Я словно пробка из бутылки с шампанским вылетел, пролетел над водной гладью и плюхнулся на мелководье.
— Ты сумасшедший?! Ты чего вытворяешь? — услышал я гневные возгласы над ухом. — Я уж думала, ты утоп!
— Не дождётесь! — весело проговорил я, переворачиваясь на спину. — Не дождётесь! — ещё громче произнёс я. Потом вскочил, подхватил Ганну на руки, закружил и весело рассмеялся. — Вари своё зелье, ведьма! Я — ходящий близ смерти! И я сам буду решать свою судьбу. Вот только вспомню подробности!
— Шальной, пусти! — заколотила мне по плечам своими кулачками ведьма. Ощутимо так — синяки будут. — Ты без зелья ума лишился, куда тебе ещё.
— Не лишился, приобрёл, — уточнил я, ставя ведьму на ноги.
— Не врут сказки-то, — поправляя своё свободное платье, проговорила ведьма, когда я её отпустил.
— Легенды, Ганна, легенды, — поправил я её. — Они никогда не врут, немного просто преувеличивают.
Через два часа, распаренный в бане, я сидел на крыльце небольшого срубленного из брёвен домика и лениво отмахивался от назойливых комаров.
После жаркого банного духа лесная прохлада казалась особенно сладкой. Я откинулся на тёплую стену, прикрыл глаза и не думал ни о чём — только чувствовал, как размякшее, освобождённое от всякого напряжения тело медленно наливается приятной, глубокой истомой. Голова стала лёгкой и пустой, словно из неё вынули всё лишнее. Дышалось ровно и не спеша. Каждый мускул, ещё минуту назад помнивший тяжесть воды и странное подводное дыхание, теперь нежился в послебанном покое. Даже звонкие комариные трели не раздражали, а лишь подчёркивали эту блаженную расслабленность, когда не хочется не то что шевелиться — даже думать, даже вспоминать. Просто сидеть, чувствуя, как тепло уходит из тела в вечерний воздух, и улыбаться чему-то своему, потаённому.
Домик состоял из двух комнат: кухонки и небольшой спаленки, она же служила родильным залом. В углу спальни стояло своеобразное гинекологическое кресло, собранное из струганых досок и заботливо накрытое болотным мхом. Рядом на столике лежали приготовленные пелёнки, тазы, в кувшинчиках стояли настои трав. В комнатке приятно пахло полынью.
Прежде чем отправить меня париться в баню, Ганна рассказала, что родильня работает на пять деревенек. Не все бабы дурные сюда рожать едут, а зря. Роженицу в этом домике держат почти месяц — особенно если она рожает впервые. Учат её с детками управляться, восстанавливают после беременности. Не у каждой родившей есть старшая женщина в доме, которая и с детьми поможет, и матери молодой восстановиться после родов даст. А уж если через живот дитя приходится вытаскивать, то и полгода мамаша в родильне проводит.
— А если ещё кто рожать вздумает? — поинтересовался я, оглядывая комнатку. Маленькая она уж очень.
— Мало бабы рожают, очень мало. Бывает так, что мужик по бабам бегает, да деток ни у одной нет, — вздохнула ведьма. — А если ещё и за Мёртвыми холмами мужик был, то точно детей у него не будет. Да ещё и рано умрёт в муках больших. Бабы же они не ходят за холмы. А мужику всё кругом надо, — сокрушённо рассказывала ведьма. — Ну, паши землю, ухаживай, семью содержи. Нет, прутся не пойми куда. Смерть там за холмами. Медленная, страшная. Чего туда прутся? Копают, выискивают.
— Может, чтобы больше такого не допустить? — предположил я.
— Какого? Великой разрухи? — ведьма безнадёжно махнула рукой. — Знаешь, у нас об этом говорить не принято. Но на каждый роток не накинешь платок. Так и ходят слухи: мол, надписи нашли, где и сколько — не знаю. Сама не видела, люди говорят. Мол, древние жили хорошо, богато. Да вот только модно у них стало думать только о себе, не обращать внимания на ближних. Чтобы они ни делали — всё только так, как удобно себе любимому. Отсюда и смерть человечества началась. Кто-то жил богато, ни в чём себе не отказывая, а кто-то еле-еле кусок хлеба тяжким трудом зарабатывал. Кто-то вроде и средненько жил, да об окружающих его людях не думал. Девиз такой вроде у древних был: «Люби себя, чихай на всех, и в жизни ждёт тебя успех». Не справедливость на земле торжествовала. Каждый только себя старался накормить вкусно да напоить допьяна. И всё мало было, мало. Всё казалось, что у соседа больше. Всё хотелось себе соседское забрать. Вот до разрухи и довели. — Ведьма умолкла.
— А сейчас не так? — вспомнил я Теодора с его планшеткой.
— Нет, — уверенно мотнула головой Ганна. — Сейчас если в одной деревне беда, другая на помощь спешит.
— А что ж, когда неурожай картофеля был, не спешили помочь соседям? В долги мужики залезли.
— Ты про Ваську-то, Теодора сына? Хороший мужчина был, хоть и дурак. Отец у него прижимистый мужичок — каждую копейку считал, лишнюю — ни-ни. В кубышку не спрячет. Память он о себе большую оставил: больницу в городе ставят на его, Теодора, деньги. А Ваське-балбесу нет бы дело отца продолжить, он возьми да всё мужикам раздай. А им лишь бы халява!
Мне почему-то стало неприятно, что Василия балбесом обзывают. И я порадовался, что призрака рядом со мной нет. Он так же, как и я, не смог преодолеть преграду, установленную Ганной. А вот куда подался дальше — не знаю. Не служит он мне. Вольный призрак.
— Несправедливость говоришь? — я мысленно хмыкнул. — А сейчас мир справедлив?
— А что такое справедливость? — ведьма внимательно посмотрела мне в глаза. Я решил промолчать. — Вот то-то и оно. У каждого своя справедливость. Вот смотри, — продолжила ведьма. — У моей соседки Лильки-балаболки — куры. Много курей, тем и живёт — не бедствует. Загородка её курей как раз в мой огород выходит. Загородка добротная — Сашка еёный мужик рукастый, всё по уму. Рядом с Лилькой бабка Тамара живёт. Вреднющая. Всех своих мужей пережила — вредность помогла. Дети есть: и дочери, и сыновья. Всех сынов определила. Дочери мужей хороших взяли. Бабке помогают. Она сидеть спокойно на попе не хочет, к детям тоже не хочет. Так воздух и коптит одна в дому. Дети огород приезжают садить. Вот оно ей надо. Сама на двух палках скачет, а огород — садите. Ну, ездят, садят, полют, да и сами едят. Картошку старой посадят. Пахаря закажут — у самих нет лошадёнки, вот и заказывают. Вспашут, заплатят. Скопом соберутся — посадят. Бабка пройдёт на своих костылях — ровно половинку протопчет: мол, это ваша половина, это моя. Те смеются, соглашаются. Убирать картошку всё равно они приедут да всё в общее подполье снесут. Но бабка половину строго оттопчет. А потом каждый день выходит и новую тропинку топчет — всё по пару рядков у детей оттяпывает. Тьфу, отвлеклась. Я не о том. Эта карга старая курей у Лильки выпускает. Вот что у неё на уме? Тамаркин огород тоже в мой выходит. Смотрю давеча утром — шкандыбает. Ну, думаю, старая опять курей выпускать. Палкой своей между прутьями водит, подкоп делает. А эти паразитки — куры — знают, чего карга пришла. Ждут, когда она им проход в мой огород откроет. Выпустит курей в мой огород и довольная домой идёт. Вот скажи по справедливости: мне что надо сделать? Поймать курицу и голову ей отрубить или бабку отлупить? А может, с Лилькой поругаться? Куры-то её весь севок мне перепакостили.
— Так бабку Тамару надо наказать, — уверенно сказал я.
— Так старая она, ум у неё уже размягчился, — напомнила мне Ганна.
— Так дети есть — пусть и возмещают, — опять предложил я.
— Дети-то при чём? Ну, ты и загнул. У каждого ведьмак, своя справедливость, — решила пояснить мне Ганна. — Не останусь без лука: каждый даст по жмене — посажу. — Ганна махнула рукой и пошла в дом. А я так и не понял, при чём здесь справедливость.
Солнце уже совсем закатилось за лесок. Идти мне скоро — с погостником знакомиться.