Байка-небайка
Сергей Арутюнов, специально для @wargonzoya
Эх, эти газеты с фотографиями — когда‑то они царили, блистали, словно короли на пышном балу информационного мира! А нынче… Нынче они скромно покоятся в архивах истории — рядом с окаменелыми динозаврами и допотопными кассетными плеерами, будто забытые игрушки ребёнка, выросшего слишком быстро. Сегодня царят информационные порталы да соцсети, эти цифровые Робин Гуды, лихо отнявшие хлеб у плёночных фоторепортёров. Профессия, что когда‑то требовала выдержки, терпения и таинственного умения проявить плёнку в кромешной темноте, нынче звучит, словно заклинание из старинной книги, затерянной в пыльных подвалах библиотеки.
Говорят, фотокорреспондент Жан в чём‑то мог послужить прототипом главного героя новеллы великого сухумца Фазиля Искандера «О, Марат!». О тех моментах и деталях, что не вошли в новеллу или были, возможно, неведомы классику, скромно поведаем в лаконичном телеграфно‑газетном стиле — коротко, чётко, с той особой интонацией, что заставляет сердце биться чаще.
***
В молодости Жан служил фотокором в местной партийной газете «Трудовой Сухум». Маленький, смуглый, горбоносый, с копной кучерявых волос, он был на отличном счету у главного — за удивительное умение оказаться в нужное время и в нужном месте со своим верным «ФЭДом‑2», сдать в номер такие фотографии, что дух захватывало. Шустрый, озорной, буквально молниеносный парень — он словно скользил по жизни, оставляя за собой след из улыбок и шуток. За склонность к розыгрышам коллег да за дерзкие шутки в не совсем трезвом виде нередко получал тумаки и затрещины — но разве это могло его остановить? В обеденный перерыв коллеги частенько забегали к Жанчику (так они его любовно называли) — поболтать, попить чаю и не только. Лаборатория его, точнее — тесная каморка без окон, приютилась в закутке под редакционной лестницей. Фотоувеличитель, баночки с химикатами для обработки плёнок, ванночки с проявителем и закрепителем. Кран, красный фонарь, продавленный диван с приставным столиком. На гвоздике в стене — портновские ножницы легированной стали: нужны были для обрезки фотографий и бумаги. Старая плотная дверь, обитая войлоком для изоляции от света и звуков, с крошечным глазком — словно око, следящее за миром.
Под диваном, в тёмной дыре пола, жила матерая сухумская крыса Далила — ветеран уличных боёв и разборок. Она по‑соседски относилась к Жану, снисходительно принимая всю сложность труда газетного фоторепортёра. Слабостью крысы было, как ни удивительно, серебро. Кто‑то из родни убедил её, что благородный металл, содержащийся в закрепителе для долговечности фотографий, помогает жить долго и быть защищённой от подземельных микробов. Крыса в это свято верила и по ночам, словно алхимик, пожирала запасы фотобумаги и гипосульфит, запивая всё это закрепителем из ванночки — остаточный раствор всегда содержал немалый процент драгоценного металла. Более того, она когда-то полностью уничтожила бесценный архив знаменитого сухумского фотохудожника Иоанниса Пименидиса, о шедеврах которого в своё время слышал даже сам государь‑император. Жан давно подозревал этого хищника в проделках, ждал удобного момента для справедливого возмездия — с терпением охотника, выслеживающего добычу. Помимо друзей, Жана время от времени навещала пышногрудая бухгалтерша редакции Элеонора Айрапетовна. Несмотря на бальзаковскую молодость, она была довольно увесистой дамой с неисчерпаемыми эротическими амбициями. Её чувственные ноздри манил не столько интерес к таинствам фотопроцесса — багрово‑красный полумрак, тонкости проявки и печатания, — сколько неистощимый потенциал тщедушного Жанчика. Для этого и была придумана ватная шумоподавляющая обивка двери — чтобы заглушать стоны и ржавые диванные скрипы, словно шёпот самой жизни.
Как‑то в пароксизме страсти и телодвижений старый диван внезапно рухнул на голову дремавшей под ним Далилы. Та панически заметалась по полкам лаборатории, до смерти напугав страстную парочку. При этом разбила все баночки с химикатами, фотоаппарат «ФЭД‑2» и дорогой немецкий экспонометр. Затем застыла у стены в торжественном недоумении, нахально поблескивая глазками — словно издеваясь над хаосом, который сотворила. Разъярённый Жан схватил ножницы легированной стали и, подобно библейскому Самсону, метнул их в Далилу. Попал — и пригвоздил её к стене. Пронзённая особой сталью Далила замертво свалилась в ёмкость с раствором аргентума. Тушка убитой лежала в жидком серебре до тех пор, пока Жан не извлёк её. Затем хорошенько высушил усопшую под черноморским солнцем. Знакомый таксидермист сделал из неё талантливое чучело серебряного оттенка.
Это чучело долго и таинственно поблескивало на столе секретариата редакции много лет — словно символ возмездия, застывший во времени. Так разрушителя неизбежно настигает расплата, и он легко может превратиться в чучело — предмет восхищения и ужаса одновременно. Жанчик с гордостью рассказывал визитерам редакции о случае на охоте, добавляя деталей с каждым новым слушателем.
Самое интересное, что после этого происшествия в редакционном квартале начисто исчезли все грызуны. Видимо, испугались слухов о восставшей из казнённых серебряной зомби Далиле — о её призраке, бродящем по ночам и ищущем новых жертв. После этого рокового инцидента шокированная Элеонора бросила нашего Жана и сошлась с талантливым чучельником — судьба порой играет странными шутками.
***
Каждый год с началом лета в Сухум прибывали многочисленные составы со всех уголков необъятной страны Советов. В большинстве своём на перрон сходили по возможности нарядные пассажирки — юные, активные, привлекательные. В поисках романтики, любви и семейного счастья курортницы наполняли собой пляжи, фланировали по бульвару, лакомились знаменитым сухумским мороженым с орешками, кокетничали с усатыми кавалерами. Чем не жизнь? Благостный настрой омрачало одно обстоятельство — весьма существенное. Дело в том, что в те времена в продаже не было приличной одежды для курортников: изящных купальников, пляжных костюмчиков, летних босоножек. То, что имелось, выглядело серо, блёкло, портило настроение. В условиях тотального дефицита раздобыть красивый пляжный халатик было делом невозможным — тем более импортный. У спекулянтов это добро стоило космических денег. Откуда у ткачихи из Иванова и саратовской монтажницы такие возможности? А выглядеть серой мышкой не желал никто.
Ловкие сухумские дельцы‑цеховики быстро заполнили этот пробел, наладили производство модных бумазейных халатиков и лёгких пластмассовых босоножек — точь‑в‑точь как заграничные. Прибыла такая красотка на отдых — раз, и в промтоварный, за халатом и тапочками. Продукция цеховиков скупалась на корню, теневой бизнес процветал. В одёжном магазине «Магнолия», что рядом с редакцией, надолго воцарился запах бумазеи и пластмассы — запах мечты, воплощённой в ткани и пластике.
***
Откроем секрет. Как выяснилось случайно, Жан родился не с двумя, как у всех, а с тремя тестикулами (в обиходе — яичками). Они сильно осложняли ему жизнь: в нужный момент канал перемыкался и мешал достойно закончить мужское дело. Это обстоятельство требовало больших усилий и отнимало невероятно много времени — словно невидимая преграда на пути к счастью. Разговор об этой пикантной подробности ласточкой прошелестел по женской части пляжей, бульваров и танцплощадок. Началось паломничество: дамочки всех мастей стремились к нему в лабораторию, порывались хотя бы взглянуть на это чудо. Спасали лишь глазок в двери и ватная обивка — последние бастионы обороны. Так слухи создают мифы, а время портит плёнку.
Жан издёргался, сильно похудел. Главный редактор был страшно недоволен: приличных снимков становилось всё меньше. Замаячило увольнение по собственному — словно тень, падающая на солнечный день. Фотокор уволился из редакции. Впоследствии, только после специальной операции ему удалось обзавестись полноценной семьёй — новая глава жизни открылась перед ним.
Прошли годы. Газет и фотокоров больше нет — их вытеснили интернет‑порталы и соцсети, словно волны, смывающие следы на песке. Остался магазин «Магнолия» — там сейчас другой товар.
Иногда Жан заглядывает в него и слышит знакомый запах бумазеи и пластмассовых босоножек. Внезапно гульфик его брюк резко и заметно начинает набухать. Что делать, ностальгия, мелкая моторика.
Под призывные взгляды продавщиц Жан резко разворачивается и похотливой трусцой семенит к своей бухгалтерше Элеоноре. Но там её давно уже нет — лишь эхо прошлого звучит в пустых коридорах памяти.
От автора: при подготовке этого текста пострадало только одно животное.
Сергей Арутюнов, специально для @wargonzoya