Пока гнал по трассе, снова пытался дозвониться до гостиницы. Чувствовал, как сгущается воздух, и откуда-то движется опасность. Пытался разорвать этот сизый сгусток, разгоняясь всё больше.
По дороге думал: «Машина дешевая походу». Какая точно, он не успел разглядеть в темном дворе, в густых сумерках, плотной паутине подвижных теней. «Стареешь, слепнешь ***», – сказал он самому себе. Раньше он и номера запоминал на ходу, не то, что марку.
Но автомобиль был маленький. Не такой, о котором говорила мать жены равнодушным голосом: «Машина большая дорогая. А так темный. Все вы такие. Темные. Что ты, что он».
в прошлых сериях:
И голос, нет. Не такой был голос, как у людей его стаи. Грубоватый, да, с хрипотцой, но в нём, как в прохладном колодце, что-то серебристое лежало на дне. Неизвестное Николаю. То, что он никогда не чувствовал, потому и назвать не мог. «Какую *** он там бормотал, не русский?», – пытался вспомнить, разгоняясь всё больше.
Не заметил, как ворвался в утренние, нежные ото сна улочки. Не закопченные еще дымом мангалов, свежие. Воздух будто бы пустой, только чуть отдаёт солью, минералами. Во всем - чистота.
По улочкам уже брели на пляж первые отдыхающие в трусах, с надувными кругами и утками, пёстрыми сумками. Он затормозил с визгом, режущим ласковую тишину.
Ворвался в узкое фойе, посмотрел: никого, любой – заходи. И волчьим нюхом, шестым чувством, понял: любой и заходил. Тот неизвестный, из предчувствия, из сизого сгустка тревоги.
Поднялся, ударил с размаху в дверь номера ладонью, раз другой:
– Маша, ***, – крикнул в пустой коридор.
В одном из номеров ответили ворчанием:
– Всю ночь ходят туда-сюда, проходной двор, ***.
Ключ был у Маши. Тогда он навалился на дверь, хлипкую, картонную – вскрывал и помощней. Вломился. Внутри было душно и тихо. Стены сдавливали солнце, солнце затопило всё и не знало, куда вытечь. Кровати стояли аккуратно заправленные.
Дёрнул ванну – никого. Кран до конца не закрыт, подтекает неровной струей. Сбежал вниз, завёл горячую еще, жаркую машину. Пролетел по дороге мимо лимана. Отдыхающие тянулись к пляжу вяло и покорно, как на работу.
Повернул, поднял пыль, под колесами разметалась щебенка. Снова с визгом затормозил у калитки.
– Маша, ***, – прорычал на весь маленький сад.
Она сидела на корточках со стайкой детей. Удивлённо подняла нежное лицо с ласковой улыбкой, такое же персиковое, как утро вокруг.
– Ты чо? Куда ушла? – надвинулся он.
Заметил, что его дети возятся тут же с другими карапузами. Окружили огромную свинью в деревянном загоне, прилаженном к стене побеленного домишки. С восторгом трогают щетинистый бок и отдергивают руку.
К этому же домишке приделана раковина. У раковины Анастасия в коротких шортах и свободной майке чистит зубы. Смотрит на него в маленькое зеркальце, забрызганное белыми каплями.
В саду, в шелесте пышных кустов – разные люди за шаткими столиками. Журчат голоса. В летней кухне варят пельмени из пачки. На душевую залез какой-то мужик и копошиться над баком с водой.
– Так мы так-то сюда пришли ночевать. У нас же тут цирк. Вон свинья. Там пудель бегает, – махнула Маша в сторону душевой. – Обезьяны еще.
– Обезьяны, ***, – он не знал, не умел сказать, что боялся, что всю ночь сгусток тревоги подкатывал к шее, давил.
Он был чужим в этом мирном саду, где снимали закутки, каморки и чуланчики столько веселых людей. Как грозовой облако, что налетело на пляж в разгар купания. Ему хотелось что-то сделать, но он не знал что.
Анастасия продолжала сверлить его взглядом в маленьком зеркальце. Сплюнула пасту, вымыла губы, повернулась:
– Я смотрю, Маша, ты с чужими детьми сидишь бесплатно, а кто-то еще и недоволен, – прокомментировала она, совершенно его не стесняясь.
– Да, ладно, чо ты, Насть, – миролюбиво ответила Маша. Ей не хотелось разрушать персиковую нежность этого утра.
– Тут и дети, видишь, другие у нас, им интересно же, – объяснила она Николаю.
Он почувствовал, как нелепы его острые молнии в этом маленьком раю, куда люди попадают всего за пятикатку в сутки. Он вспомнил, что не купил Маше никакого подарка. Ни сумки, ни телефона, как собирался. Извиняться он не умел, сказал криво:
– Ну ладно, короче, в натуре нормально тут, свиньи ваши. Ситуация ***, походу все, не придет она.
Маша и Анастасия испугано посмотрели в его лицо. Он кивнул, мол, да, худшее подтвердилось. Приказал Даше.
– Дочь, пойди сюда.
Девочка вздрогнула. Ее выдернули из солнечной радости. Заковыляла, спотыкаясь на каменной дорожке.
– Это, слушай, был у матери кто?
Девочка смотрела то на отца, то на Машу.
– Ну, чо молчишь, говори, – завелся он снова. Вдруг почувствовав, что он теперь, как эта цирковая свинья в загоне. С детьми не будет свободы. Отчаянно захотелось на волю, в ночь, ехать и ехать на скорости вдоль берега, пока не кончится степь, не начнутся скалы, и там на кураже лететь вдоль самого обрыва.
Девочка уставилась на камешки на дорожке.
– На меня смотри, – сказал он.
– Так хватит. Ты не видишь что ли, она боится. Она тебе гопник что ли, так разговаривать? – Маша подошла к девочке, взяла за руку, – Пойдём, сейчас кушать будем. У нас салатик уже порезан.
Анастасия закатила глаза.
Друзья, продолжение следует. Мы будем стараться не затягивать. Спасибо, что поддерживаете комментариями. Обратная связь очень важна.
Всех деток, внуков, племянников приглашаем в волнительную историю «Медята». Вот, например, цитата оттуда: «Ваня попал в сумрак с запахом метро. Медяничка включила лампу с надписью «Не входить», в её красном свете Ваня увидел туннель, похожий на свалку забытых вещей. Всюду валялись сломанные игрушки, старая вата, пустые упаковки из-под лекарств. Лесенки вдоль стен туннеля вели в комнатушки с полотенцами и носовыми платками вместо дверей».
Не забудьте черкнуть пару слов или просто отправить сердечко, очень помогает. В этот раз постарались не затягивать с серией. Все комментарии слышим, учитываем. Иногда даже принимаем слишком близко к сердцу) Поэтому – пишите!
Расскажите, как отдыхали в 90ые и 2000ые (если удавалось)? Где жили?
С теплым светом в окошках, ваша «Улица огоньков»
#как отдыхали в нулевые #русский юг в нулевые #ностальгия по нулевым #лихие девяностые #черное море #наш юг #краснодарский край #море