Голос, знакомый телезрителям старшего поколения с детства! Лилия Александровна Лиханова первый диктор Кировской студии телевидения, через годы пронесла обаяние и мастерство. Во времена, когда отсутствовала компьютерная графика, промо-ролики и элементарная «бегущая строка», диктор был ключевой фигурой в эфире. Все, чем жило телевидение: телепрограмма, новости, информация о погоде и даже экстренные сообщения — доносилось до зрителя исключительно диктором. Этот материал посвящен памяти Лилии Александровны Лихановой. В 1958–1964 гг. она работала на Кировской студии телевидения и была первым его диктором.
Интервью которое вы прочитаете было записано в 1997 году журналистом Борисом Григорьевичем Свистуновым для телепрограммы "Этюд: Лилия Лиханова" (ГТРК "Вятка" 1997 г. автор Б.Г. Свистунов, режиссер Т.Халезова) Не все может вместить формат телепередачи, поэтому автор подготовил еще текст интервью для газеты-телепрограммы "Эфир". Частично интервью вышло в одном из номеров этой газеты и было посвящено предстоящему празднованию 40-летия Кировского телевидения в 1998 году. При подготовке выставки в Музее истории кировского радио и телевидения ГТРК "Вятка" нами был обнаружен машинописный текст интервью с Лилией Александровной. В этой беседе она делится очень ценными фактами из ранней истории кировской телестудии и рассказывает о своей жизни в городе Кирове. Это интервьюбудет интересно не только тем, кто интересуется историей первых электронных СМИ , но и историей Кировской области и судьбами ее жителей на фоне важных исторических событий. Будущий первый диктор Кировского телевидения Лилия Александровна Зыкина, в замужестве – Лиханова, родилась 29 июня 1937 года в селе Верхошижемье Кировской области. Отец, лейтенант-пограничник, служил в Литве, где с родителями жила и Лилия. Когда началась война, она вместе с мамой, Клавдией Ивановной, в эшелоне беженцев, проделала путь до Кирова, к бабушке. Лилия на всю жизнь запомнила разрывы бомб, как немецкие самолеты целились в мирный состав с беженцами. Родители Лилии Александровны погибли в годы Великой Отечественной войны. Отец на фронте. Мама в тылу в Кирове, она попала под машину недалеко от дома. Лиля осталась сиротой. Девочку воспитала бабушка Анна Ивановна Зыкина. Детство было трудное, военное...
ПЕРВЫЙ ДИКТОР КИРОВСКОГО ТЕЛЕВИДЕНИЯ ЛИЛИЯ ЛИХАНОВА:
"ЖИЗНЬ ТАСУЕТ КАРТЫ ПО-СВОЕМУ..."
Б.Г. Свистунов: Начало Кировского телевидения можно без оговорок назвать временем Лилии Лихановой. Никто уже не помнит передач той поры, а имя первого диктора и сегодня на слуху. Надо признать: дикторская профессия практически ушла с современного телевидения. Место в эфире заняли журналисты. Не будем давать оценок: лучше это или нет... Одно можно сказать: того общения со зрителем у нынешних ведущих нет. Да и появляются они перед аудиторией лишь тогда, когда идет на программы. А диктор являлся в дома ежевечерне, становясь там близким, родным человеком.
То, первое, телевидение можно назвать дикторским. Журналистов в кадр не пускали — вдруг отсебятину понесут, а время строгое. И дикторы читали новости, брали интервью, озвучивали передачи. Словом, были лицом телевидения. Для этого, правда, надо было быть еще и личностью, способной привлечь внимание, создать настроение, вызвать отклик и сопереживание. Тексты легко вычистить, пропустив через множество сит, а вот добиться доверия... Игра с экрана, даже самая искусная, не выручит, если не дано. В архиве КГТРК "Вятка" сохранилась кинопленка, снятая в пору, когда студия только начинала вещание. Лилия Лиханова на тех кадрах проста, естественна и обаятельна. Она находила понимание и у зрителей, и у коллег, поэтому и не забыли ее, хотя и прошло с того времени более четырех десятков лет, ни те, ни другие. И когда мы пригласили Лиханову на студию, чтобы доснять начатое в Москве интервью, повидаться с ней пришли все, кто её знал. Лилия Александровна прошла по знакомым коридорам, вспоминая где что было, заглянула в аппаратные.
Л.А. Лиханова: Телевидение не узнать. Столько техники разной! При нас этого не было. Работать, наверное, одно удовольствие...
Б.Г. Свистунов: Вы помните, как все начиналось?
Л.А. Лиханова: Нас было человек десять, когда мы начинали. Ни у кого никакого опыта. Почему-то, например, считалось: чем больше света на тебе, тем лучше картинка. И светили изо всех сил – в студии стояли огромные прожекторы наподобие киношных. Мы сидели и потели, но наш-то брат попривык, а вот выступающие – не просто несчастные люди. Для них это был эшафот... Приедет человек из глубинки сельской, он же этого не видел никогда, и, конечно, волнуется. Режиссер его успокаивает, объясняет куда смотреть, когда говорить начинать... Но едва включали камеры и врубали этот нещадный свет, гость терялся. Какие уж тут режиссерские указания... Возникали паузы, иногда люди и вовсе заготовленные тексты забывали. А импровизация не допускалась. Все до эфира утверждалось, литировалось и отступить – боже, упаси... Тяжело было.
Но все очень хотели работать и работали горячо, одержимо. К каждой передаче как к празднику готовились. А как перед эфиром волновались, как волновались... Прямо одним дыханием жили, одним делом. Причем не только те, кто в этот вечер был на выдаче, а и другие. Я хочу вспомнить Юрия Ильича Синцова, первого директора студии, Юрия Николаевича Кондратьева, Юрия Александровича Заостровского, Дарью Савельевну Сорокину, Николая Сергеевича Налигацкого... Николай Сергеевич – первый мой режиссер, он и делал из меня диктора. Я же ведь не имела никакой школы, читала на радио немного – и всё.
– Судьбе было угодно, чтобы вы стали первым диктором Кировского телевидения.
– Самые первые телепередачи провела Мария Семеновна Хохрина, диктор радио. Я тогда тоже на радио работала. Была звукооператором и читала школьные программы. Попасть на экран не надеялась – слишком много было претенденток, молодых, красивых. Я же выглядела, видимо, очень юно. Во всяком случае, когда председателю комитета по телевидению и радиовещанию Борису Владимировичу Родину предложили: посмотрите Лилю, он ответил: детский сад у нас что ли... Словом, отклонил сразу. И, казалось, навсегда.
И вот занимаюсь как-то дома стиркой, вдруг посыльная в дверях: срочно на службу! Оказалось: хотят меня все-таки посмотреть. Даже машину прислали, хотя жила я буквально напротив, на улице Ленина. Прямо так, от корыта, и прибежала. В студии до этого ни разу не бывала, и осмотреться некогда, уже бумажку с текстом в руки суют – читай. Прочитала, поглядывая туда, куда указали, – в холодный глазок камеры. Не мне судить – как, но, видимо, терпимо, раз стала после этого диктором.
– Вы помните первую фразу, с которой выходили в эфир?
"Добрый вечер, товарищи! Кировская студия телевидения начинает пробные передачи! "
– Как вы готовились к эфиру?
– Мы даже дикторской не имели. Рядом со студией была общая комната. Столы - не новые, стулья, зеркало. Одно. Никто нас не причесывал, о макияже и не говорю. Все сами, все сами...
– Зато зрители любили дикторов не меньше, чем актеров кино.
Я – человек не тщеславный, но, конечно, приятно когда тебе какое-то внимание оказывают, добрые слова говорят. Меня узнавали на улице, присылали семейные фотографии, писали письма. Они сохранились, – начала как-то рыться в бумагах и нашла. Нас, дикторов, принимали за своих, близких людей, и мы старались этому соответствовать, дорожили доверием.
– А что показывали по телевизору в то время?
Детские, общественно-политические передачи шли, фильмы. Весь вечер был наш, Москву мы тогда еще не принимали. Хотя студия была небольшой – наши режиссеры ухитрялись делать в ней передачи, постановочные, спектакли ставить. Самодеятельность часто выступала, гастрольные коллективы. Однажды даже цирковой аттракцион из студии показывали – с тиграми и львами. Тогда все выдавалось в эфир в живую, видеозаписи еще не было.
С этим аттракционом целая история была. Стояли пожарные с брандспойтам. Огромный дог наготове — если звери вырвутся. И, кстати, не зря были меры предосторожности. Один из тигров бросился на клетку в том месте, где оператор за камерой стоял. Тот отбежал, другие тоже, конечно, испугались, но, к счастью, все обошлось. Что еще запомнилось, так это заставки – рисованные, "мертвые". Иногда стоят, стоят, стоят... Значит, или что-то случилось, или режиссеры замешкались.
– Не мне вам говорить, что телевизионная жизнь – сплошные курьезы. С вами лично что-то случалось?
Начался фильм, это часа на полтора. Николай Сергей Налигацкий остался за пультом. А мы с Альбертом Анатольевичем вышли на улицу – был август, тепло еще. Почему бы не прогуляться, раз эфир не скоро?! И вот ни раньше, ни позже, а именно в это время порвалась пленка, а меня нет в студии... Николай Сергеевич распорядился дать в кадр пустой дикторский стул, сопроводив эту картинку словами: "Объявляется перерыв по техническим причинам". Сейчас вспоминаю об этом с улыбкой, а тогда было не до смеха – выговор получила...
– Это за кадром. А в кадре?
Был один совершенно ужасный случай. С диктором Колей Хорешко мы читали сообщение о пленуме обкома партии. И заканчивалось оно, как тогда было принято, словами: "Еще теснее сплотим ряды под знаменем Маркса-Энгельса-Ленина". Не знаю, как другие дикторы, а я всегда, когда дочитывала текст, испытывала облегчение: слава богу, все... Вот и Коля, смотрю, дойдя до последней фразы, предвкушая конец, оторвался от листочка, произнес: "Еще теснее сплотим ряды под знаменем..." И... к трем бывшим в тексте именам машинально прибавил четвертое – Сталина, из этой связки уже изъятое. Возникла пауза. На пульте все в шоке. Стоявший за камерой Коля Сагалов знаками показывает, что ждет тезку после эфира. Хорешко не знает, куда ему деться, что делать. И я ничем помочь ему не могу. Наконец, он совладал с собой и, приложив руку к груди, произнес: "Извините, пожалуйста..." Все ожидали грозы. Но обошлось как-то...
– Говорят, телевидение имело отношение к переменам в вашей личной жизни.
Познакомились мы на студии. Альберт Лиханов, закончив университет, приехал работать в "Кировскую правду", зашел повидаться с Юрием Синцовым, нашим директором. Потом выяснилось, что знакомы они давно, Юрий Ильич был школьным учителем Альберта Анатольевича. Во время их разговора я и заглянула в кабинет, чтобы решить какой-то вопрос. Эта мимолетная встреча имела продолжение. На следующий день Альберт пришел снова... А потом была та самая прогулка. В эфир пустили фильм, и мы вышли поговорить. Что было дальше, вы уже знаете. Добавлю только: с тех пор Альберт Анатольевич – мой муж...
– Вскоре вы уехали в Новосибирск, оттуда – в Москву, где уже давно живете. Никогда не одолевала ностальгия по тому, что было здесь, в Кирове? Первые шаги студии, начало творческой карьеры – время, согласитесь, романтическое...
Но жизнь ведь не остановишь. Хотя мне, конечно, хотелось работать в эфире. Когда мы оказались в Новосибирске, я была совершенно уверена, что меня тут же возьмут на телевидение. Не взяли, сказали: нет вакансий. Надо было что-то делать, жили мы небогато. И я пошла в управление культуры с просьбой дать хоть какую-то работу. Так оказалась в библиотеке. Она размещалась в Доме культуры рабочего района и похоже никогда не ремонтировалась. Я поразилась, звоню начальнику, который принимал меня на работу: "Вы когда-нибудь бывали здесь?" "Нет, – говорит, – не приходилось". Приглашаю его: "Приезжайте, посмотрите"... Женщины-напарницы наблюдали это с удивлением: наивная, мол. Но, как ни странно, начальник тот приехал, а вскоре и ремонт начался. Проработала месяца два, вдруг звонок со студии. Просят заменить ушедшего в отпуск диктора. И уже после двух передач предлагают перейти ... совсем. Но... не могу так просто бросить свою библиотеку. И потому совмещаю: с утра бегу туда, а под вечер – на телевидение.
– Но вы же так хотели быть на телевидении...
Тут все просто: в библиотеке у меня появилось очень много друзей – ребят, с которыми я работала. Они каждый день провожали меня до дома. Потом, когда мне пришлось уехать в Москву, долго писали письма, приезжали.
А сколько историй там разных было!
Ходил к нам в библиотеку Витя Балобанов – маленький мальчишка, в кирзовых сапогах, плаще прорезиненном, весь неухоженный какой-то... Сядет и целый день книги читает. О Ленине, между прочим. Меня заинтересовало: в школу-то он ходит или нет? Оказалось, выгнали. А школа неподалеку была, и я пошла туда узнать – за что? "Хулиганил, хулиганил", – ответил мне директор. "Хорошо, – говорю, – вы его исключили, но куда-то определили?" Директор начинает что-то говорить об интернате. "А вы знаете, что в интернат он не устроен?" – не отстаю я. Мы добились, чтобы Витю восстановили в школе. Летом устроили его в лагерь, и там он стал пионером... Но еще до того, как это случилось, у меня украли зарплату. Из закутка, где мы оставляли свои вещи. Обнаружилась пропажа в конце дня, когда все ребята уже разошлись. И я отправилась к Вите. Жили они в подвале, бедно, в комнате – кровать, стол... Витя был дома, чистил картошку. Когда сказала ему о том, что произошло, испугался: "Это не я!" "А разве я обвиняю тебя? – успокаиваю его и прошу помочь найти того человека, что спер деньги. "Я завтра приду к вам", – пообещал Витя. Пришел он с большим фингалом под глазом, а следом и воришка появился... Эта дружба была дорога мне.
– В кого вы характером?
– Я этого не знаю. Папы не стало в первый месяц войны, было ему тогда двадцать семь. Мама моя погибла в тридцать три. Она попала под машину рядом с нашим домом, у пединститута. Не помню родителей, совершенно не помню. Единственное, что сохранила память из тех детских лет, – ощущение защищенности. Вот я лежу у них на коленях, и мне очень хорошо, мне ничего не страшно. Бабушка – папина мама – говорила, что он был очень хорошим сыном, услужливым, приветливым. Мама, как мне кажется, отличалась некоторой резковатостью, но доброты, думаю, тоже не занимала. У меня сохранилась их фотография. Над ней, скажу вам, в детстве было много слез пролито. Когда обижали, кому жаловаться? Жаловалась этой фотографии. Она молчала, и я в отчаянии рыдала: "Ну почему у меня нет мамы с папой?"
– Вы хотите сказать, чем больше человек испытал, тем сильнее сопереживает другим?
У меня трудное детство, очень трудное. Когда погибла мама, мне было восемь лет, старшей сестре Жанне – одиннадцать, младшей Галочке – четыре. Нас, трех девчонок, тянула бабушка. И без того тяжелую жизнь отравляли совершенно страшные соседи – старая большевичка и ее семья. Нас, детей, они материли как могли, бабушку называли воровкой. Помню, я держу её за ногу, маленькая же была, и кричу: сами вы такие... Когда стала постарше, одним жила: получу паспорт и пойду в обком партии. Никак не могла я понять и другого: мы, сироты, едим что попало, все время голодные, а соседке, лишь потому, что она старый большевик, регулярно приносили коробку с продуктами! В обком я все-таки сходила. Размещался он напротив гостиницы "Центральная".
Вижу в вестибюле – окошечко, за ним женщина сидит. Подошла, начала ей рассказывать. Она мне на телефон показывает: позвони туда-то... Но как все объяснить по телефону? Я не вижу человека, которому должна душу открыть, он меня не видит. Залилась слезами и ушла. Меня долго мучил вопрос: как же так? Ведь с бедой своей пришел ребенок... Это был такой перелом. Я поняла, что справедливости, о которой часто говорят, нет. С тех пор не могу видеть детских слез. Сколько бы ни прожила, не могу. Меня они заставляют сразу что-то делать.
– После того, что было пережито, кажется, уже и страшиться нечего?
– Голод еще был страшен. Жанна, старшая сестра, ходила в школу. Дома рассказывала: "Такие вкусные булочки сегодня давали". И снова: "Какие были вкусные булочки!" Есть же все время хотелось, я начинала реветь. Бабушка успокаивала: "Скоро уж отдам тебя в школу, тоже будешь булочки получать". Я никогда не ела сыра. А так хотелось попробовать, что у него за вкус?! Уж очень аппетитно гляделся он в витрине коммерческого магазина на углу улиц Ленина и Воровского. Там вообще все было: стояли тазики с икрой красной и черной, ветчина висела... Стоишь, смотришь и слюнки глотаешь. И вот однажды прибегаю с улицы домой – на столе кусочек маленький, крошечный совсем. Сыр! Я хватаю его в рот, а это... мыло. Бабулечка разрезала ниткой кусок и дольку забыла...
– И как же вы выжили?
Я думаю, сейчас бы мы не выжили, а тогда... Когда уж совсем плохо становилось, бабушка шла в военкомат – там помогали. Можно было прийти на пекарню, где мама работала. Глядишь, женщины, они же все понимали, корж тебе тихонечко сунут. Соседи – не те, о которых говорила, другие, – зная наше положение, порой картошку почистят потолще. Бабушка кожуру снимет козе, а у нас были козочка и кролики, поэтому еще выжили, – а мякоть нам сварит... Горя всем хватало и оно роднило людей. Я это и по учителям видела. Они относились к нам по-матерински. Екатерина Яковлевна Третьякова преподавала у нас немецкий. Запомнила её в белой панамочке, в белом холщевом пальто. Она подходила на перемене, брала мою ладошку и оставляла в ней деньги – на булочку. Мне кажется, что мягкую, добрую её руку я ощущаю по сей день. Директором в нашей 36-й школе была Евдокия Григорьевна Ширкина, кряжистая, угловатая и очень волевая женщина. Схватит где-нибудь в коридоре – идешь и не дышишь... Она приведет в кабинет, откроет какой-нибудь ящик, а там булочки, печенье, прикажет: "Ешь!"
Учителя нас искренне любили, потому мы и выжили. А поскольку я росла без родителей, мне эта любовь была очень нужна. Может быть, в десять раз больше, чем другим. Как это не помнить, не быть благодарной?!
– Ваша история – история маленькой девочки в большой войне добра со злом – стала основой повести Альберта Лиханова "Голгофа". Что вы испытывали, читая её и наверняка сопоставляя книжную версию с тем, что было на самом деле?
Благодарность. Это история трудного послевоенного детства, история моего поколения. Ее важно сохранить, запечатлеть. Для меня же повесть – явление, может быть, даже не столь литературное, сколько человеческое. Там все мое, и оно близко, знакомо, зримо. Хотя порой сама себя не верю: неужели все это было? Было! И повлажнеют глаза...
– Считаете ли вы себя музой мужа-писателя?
Это надо у него спросить: муза ли я? Он считается со мной, он, наверное, дорожит мной, я ему нужна. Столько уже прожито вместе.
– Но вернемся к профессии, принесшей вам успех в Кирове и Новосибирске. Как складывались отношения с ней в Москве, куда вы переехали?
– В Новосибирске мне дали такую характеристику, что казалось: хоть куда возьмут. Не скрою, хотелось на телевидение. Поэтому когда ЦТ объявило конкурс дикторов, пошла. Как обычно, надо было почитать стихи, а это то, что я любила. В Сибири даже вела передачу "Десять минут поэзии". Конкурсную комиссию возглавлял Ярцев, был такой диктор. Все его резюме уложилось в одну фразу: "Вы очень тихо говорите". Пытаюсь объяснить: комната небольшая, чего же кричать. Не найдя, к чему еще придраться, он произнес: "Ладно, приходите на второй тур". Сказано это было как-то снисходительно. Я не пошла, не могла идти, мне было больно.
– Гордыню можно смирить. А как удалось одолеть уныние?
Нашлась работа в редакции "Сельской жизни", в отделе писем. Но это было, наверное, не совсем мое. В газеты редко писали о хорошем. Чаще делились бедами, обидами, изливали душу, просили о помощи. Читала я эти многостраничные исповеди и заливалась слезами. За день надо было рассмотреть 45 писем. Я, конечно, не успевала, тащила работу домой. Проблем прибавилось, когда пошел в школу сын. Я прибегала к часу домой – портфель валялся у подъезда под лавкой, а самого его не было. Газету пришлось оставить. В школе происходило что-то невероятное. За первый учебный год в классе поменялось... семь педагогов. Я пошла к директору: "Все мы помним своего первого учителя, кого будут помнить наши дети?" Ответ был коротким: не держатся люди. И тут же последовало предложение: "Идите к нам работать. Вот в библиотеке нет никого..." Я согласилась и работала, пока сын учился. А потом ушла – заболел муж. На этом моя карьера служебная закончилась. Я не считаю, что это жертва. Когда дело касается близких, ты обязан быть там, где нужен, где от тебя что-то зависит.
– Никто никогда не знает, что будет завтра. И все-таки какое продолжение могла иметь ваша карьера?
Чтобы защититься в институте, я должна была поставить спектакль. А поскольку в ту пору работала в школе, стала делать его с ребятами. На это ушел целый год: надо организовать все, научить... Принимал спектакль Борис Голубовский, режиссер Театра им. Гоголя. После показа он спросил: "Почему ты здесь работаешь?" Я это восприняла за отличную оценку, дававшую право двигаться дальше. Но, как мы уже говорили, жизнь тасует карты по-своему, приходится выбирать.
– Если довериться собственным ощущениям, вы очень изменились?
Годы, обстоятельства меняют людей. Наверное, и я изменилась.
– Чем вы сегодня живете?
У мужа – служба, а моя работа – дом. Его построил Исаак Осипович Дунаевский. Дом прекрасный, но он был запущен, и я вернула его к жизни. Вложено много – и труда, и любви. Все же было чужим – стены, вообще все. И сегодня то одно, то другое надо сделать. Умею и топор, и молоток, и другой разный инструмент в руках держать. Короче, не бездельница я и не белоручка.
– Что вам доставляет радость?
Что доставляет мне радость? Видеть здоровыми людей близких. Видеть внука. Мне хорошо, когда день хороший. Я умею радоваться малому. Вот у меня в лесу птиц очень много. С вечера я кладу им в кормушку пшено, семечки, зимой сало нарезаю. Семечки на днях кончились. И чтобы вы думали? Птицы стучат в окно кухни, просят. Как тут настроению не подняться?
Я очень люблю тишину. Ни радио почти не включаю, ни телевизор. Стараюсь реже бывать в Москве, потому что возвращаюсь оттуда совершенно больной. Не могу сказать, что не люблю Москву. Здесь прожиты годы. Но привыкала я очень тяжело. Приехали – ни близких; ни знакомых. К тому же у нас в Вятке совершенно другой народ...
Когда мы только переехали, квартиру нам дали в Останкино. Дом новый, телефонов ни у кого еще нет, единственный – у строителей в вагончике. И надо было беде случиться – у соседки сын заболел, она попросила скорую помощь вызвать. Я бегу к вагончику, на ходу кричу дежурной: "Откройте, срочно врача надо!" А она: "Не пушу!" И не пустила, стеной встала... Нет, в Вятке все не то и все не так. Народ у нас добрый и сострадательный.
- Часто ли сегодня смотрите телевизор?
Не смотрю, потому что это невозможно смотреть, Наша жизнь и так коротка. Зачем её еще сокращать? Причем сознательно. Ведь не реагировать на то, что видишь на экране, нельзя. А огорчения здоровья не прибавляет.
– В таком случае что бы вы пожелали тем, кто сегодня работает на родной вам студии?
Делать каждую передачу так, как будто она первая и последняя. Одержимость нужна, без этого нет и не может быть творчества.
(Киров-Москва 1997 год, беседовал Борис Григорьевич Свистунов)