Восьмого июня весь мир отмечает Всемирный день океанов. Дата красивая, но повод для праздника, если честно, так себе. Накануне российские океанологи рассказали журналистам, что на самом деле происходит с Мировым океаном, и картина вырисовывается мрачноватая. Оказывается, мы засорили воду пластиком до такой степени, что это уже называют одной из главных угроз для всего человечества. И дело тут не только в грязных пляжах и страдающих черепашках — проблема куда глубже и касается буквально каждого из нас. Давайте разберемся по порядку, что говорят ученые и почему нам стоит прямо сейчас начать волноваться.
Пластиковая бомба замедленного действия
Знаете, сколько пластика каждый год попадает в океан? Примерно 52 миллиона тонн. Я сам, когда впервые увидел эту цифру, не поверил. Это же масса, которую невозможно представить — она как несколько тысяч Эйфелевых башен, сброшенных в воду. Причем это не просто какой-то мусор, который плавает себе и никому не мешает. Ученые подсчитали, что в верхних слоях океана сейчас крутится около 24 триллионов пластиковых частиц. Триллионов! От этого добра страдают больше четырех тысяч видов морских обитателей — рыбы, птицы, киты, черепахи, рачки. Кто-то запутывается в сетях, кто-то глотает пакеты, принимая их за медуз, а кто-то просто медленно травится, потому что пластик разлагается и превращается в ядовитую кашу.
Но самое страшное, по словам ученых, даже не это. Руководитель лаборатории донной фауны океана Института океанологии РАН Андрей Гебрук говорит прямо: вокруг темы микропластика сейчас «создан некоторый перегрев», но проблема от этого не становится менее серьезной. «Надо забыть про "микро-" и просто говорить про пластик, который миллионами тонн сбрасывается в море. Океан — не помойка, его нельзя загрязнять», — заявляет он жестко и без обиняков. И с ним сложно спорить. Мы же не выносим мусорное ведро в собственную ванну и не кидаем туда старые пакеты. Так почему с океаном можно так?
По данным ООН, около сорока процентов всего мусора в океане — это одноразовый пластик. Вы только вдумайтесь: мы используем эту вилку или стаканчик пять минут, а в природе они будут разлагаться четыреста лет. Четыреста! Это как если бы вы что-то выбросили во времена Ивана Грозного, и оно только сейчас начало потихоньку рассыпаться. Калининградские океанологи, которые изучают Арктику, рассказывают еще более пугающую вещь: микропластик попадает в лед, потом этот лед тает, и пластик разносится течениями на тысячи километров. То есть мусор, который кто-то уронил где-нибудь в Мурманске, через пару лет может оказаться в водах Гренландии. Мир тесен, и особенно тесен океан.
Как мы вообще изучаем то, чего не видим?
Тут есть один неприятный парадокс. Мы знаем, что океан полон пластика, но при этом почти ничего не знаем о самом океане. Петр Бухарицин, ведущий научный сотрудник Института водных проблем РАН, говорит очень образно: океанология сейчас только «приоткрывает первую страницу многотомной истории Мирового океана». То есть мы, считай, только в дверь зашли, а уже успели насорить по самые уши. Как так вышло? А очень просто: изучать океан невероятно сложно.
Сотрудник Института океанологии РАН Александр Осадчиев приводит интересное сравнение. Он говорит, что пространство океана на глубине агрессивнее космоса. На орбите космонавт может выйти в открытый космос в скафандре — да, рискованно, но возможно. А на глубине больше километра человек без высокопрочной капсулы просто превратится в лепешку за доли секунды. Давление там такое, что наши привычные подводные лодки скручивает как консервные банки. Поэтому все надежды ученых сегодня связаны с роботами. И это не фантастика, а уже реальность.
Возьмем, например, программу «Арго». Осадчиев называет ее одним из главных научных прорывов последнего времени. Что это такое? Почти четыре тысячи роботизированных буев плавают по всем океанам. Каждый такой буй ныряет на глубину до двух километров, измеряет там температуру, соленость, давление, потом всплывает и передает данные на спутник. И так по кругу много лет. Это как если бы у нас по всей планете были разбросаны тысячи метеостанций, которые работают без выходных и без зарплаты. Благодаря «Арго» мы наконец-то начали понимать, что происходит в толще воды, а не только на поверхности.
А что касается глубоководных аппаратов, тут сейчас в лидеры неожиданно для многих вышел Китай. Андрей Гебрук, которого я уже упоминал, в 2024 году сам погружался на китайском батискафе «Фэньдоучжэ» на глубину 9,5 километров. Это почти как Марианская впадина, только чуть мельче. Он рассказывает, что этот аппарат — настоящая зверь-машина. С 2020 года он совершает больше сотни погружений ежегодно, и ни одной серьезной аварии. Для сравнения: российские, американские и японские глубоководные аппараты такого объема работы не делают. Так что китайцы тут реально обогнали всех. И это хорошо, потому что без таких машин мы бы вообще ничего не знали о том, что творится на дне.
Гонка за ресурсами и тающие льды
Но есть еще две проблемы, которые ученые называют не менее опасными, чем пластик. Первая — глобальное потепление. Вторая — промышленная добыча полезных ископаемых на дне океана. И они, как ни странно, связаны между собой сильнее, чем кажется.
Начнем с потепления. Александр Осадчиев говорит, что атмосфера Земли сейчас нагревается с такой скоростью, какой не было последние сто тысяч лет. И виноваты в этом, без вариантов, мы с вами. Особенно сильно это заметно в Арктике. Там температура растет в несколько раз быстрее, чем в среднем по планете. Результат — летом и осенью льда в Арктике стало на 30–40 процентов меньше по сравнению с тем, что было в семидесятые-девяностые годы. Это колоссальная цифра. Представьте, что от вашей квартиры вдруг отрезали треть — и эту треть просто выкинули. Вот примерно так же чувствует себя арктическая экосистема.
Но таяние льдов — это не только беда для белых медведей. Это еще и огромные деньги. Потому что, когда лед уходит, открываются новые морские пути и, что гораздо важнее, доступ к ресурсам на дне. И вот тут начинается самое интересное и страшное. Андрей Гебрук говорит, что сейчас мир активно делит океанское дно на глубинах от двух до четырех километров. Там залежи марганца, кобальта, никеля, редкоземельных металлов — всего того, без чего невозможно представить современную электронику и «зеленые» технологии. «Это шкура неубитого медведя, но она уже делится», — вздыхает ученый.
Проблема в том, что мы понятия не имеем, чем это обернется для экосистем. Гебрук рассказывает, что во время своего погружения в Курило-Камчатский желоб он был поражен: на глубине почти десять километров жизнь била ключом. Голотурии, актинии, какие-то странные креветки — всего было так много, что плотность живых организмов на квадратный метр оказалась выше, чем на многих мелководьях. То есть даже там, куда никогда не проникает солнечный свет и где давление может раздавить танк, жизнь процветает. И что с ней станет, когда по дну начнут ползать огромные добывающие машины, никто не знает. Никто никогда такого не делал. Мы, по сути, собираемся открыть ящик Пандоры, даже не заглянув внутрь.
Петр Бухарицин в итоге подводит черту под всем этим разговором фразой, которая звучит как приговор нашему потребительскому отношению к планете: «Человек пилит сук, на котором сидит». Мы травим океан пластиком, мы разогреваем его до немыслимых температур, мы собираемся копать его дно, не понимая последствий. И при этом мы даже не знаем толком, что там, внизу, происходит. Океанолог Ирина Чубаренко из Калининграда добавляет, что в природе нет процессов, способных разложить пластик до безопасных компонентов. Весь тот мусор, который мы выбросили за последние семьдесят лет, никуда не делся. Он просто стал мельче. И он останется с нами и с нашими правнуками на сотни, а то и тысячи лет. О каком празднике тут можно говорить?
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые статьи и ставьте нравится.
