— Ты вообще собираешься отсюда выезжать или мне вызывать участкового? — Максим стоял в дверях кухни, даже не сняв уличные ботинки. Ботинки были мокрые, с налипшим рыжим песком с парковки, и он уже оставил два тёмных следа на линолеуме, который Надежда мыла позавчера. Нет, не позавчера. Она посчитала. Шесть дней назад. В последний раз.
— Ты слышишь меня вообще? — повторил он, потому что она не ответила.
Надежда стояла у окна и смотрела во двор. Там дворник Саша сгребал листья в кучу, которую тут же разметал ветер. Саша сгребал снова. Ветер снова разметал. Надежда наблюдала за этим минуты три, наверное, и думала, что вот это и есть какая-то очень честная картина.
— Надь.
— Слышу, — сказала она не оборачиваясь.
— Ну и?
Она наконец повернулась. Максим был в куртке, в этих мокрых ботинках, с телефоном в руке. Вид у него был человека, которого несправедливо задержали по дороге куда-то важного. Такое лицо бывает у людей в очереди в поликлинике. Раздражённое, нетерпеливое, немного обиженное.
— И ничего, — сказала Надежда. — Я чай поставлю.
— Какой чай, ты не поняла, что я сказал?
— Поняла. Ты сказал, чтобы я съезжала. Я поняла тебя, Максим.
Он немного опешил. Ждал, видимо, другого. Слёз, или крика, или хотя бы вопроса «почему», который можно было бы отразить подготовленным ответом. Ответ у него был заготовлен, это чувствовалось. Он даже слегка выпрямился, когда начинал говорить, как выпрямляются перед речью.
— Мама не может больше жить у Галины Ивановны, — начал он. — Это временное было жильё, понимаешь? Она пожилой человек, ей неудобно. Там шумно, там чужие люди. А здесь её квартира по факту, она нам её фактически...
— Она сдаёт свою хрущёвку Галине Ивановне и получает с этого деньги, — сказала Надежда. — Это не «временно». Это договор аренды. На год.
— Ну договор можно расторгнуть.
— Можно.
Она сняла чайник с плиты, хотя вода ещё не закипела. Просто хотелось что-то сделать руками. Руки у неё сейчас были важнее, чем слова. Руки не дрожали, и это было хорошо.
— Надь, ну ты пойми, — сказал Максим, и голос у него стал другим. Не тем, которым говорят жёнам, а тем, которым говорят упрямым подчинённым. — Мама восемьдесят два года. Ей нужен уход. Ты целый день на работе, я целый день на работе. Она будет одна, но хотя бы в своей семье, понимаешь? Это правильно. Это по-человечески.
— По-человечески, — повторила Надежда. Не вопросительно. Просто повторила, как повторяют слово на иностранном языке, которое только что услышали.
— Ну да. А ты что думала, вечно вдвоём сидеть? Мама старая, мама одна.
— Мама не одна, — сказала Надежда. — Мама у Галины Ивановны. С завтраком, с ужином и с телевизором.
— Это не то же самое!
Из коридора донёсся звук. Тяжёлый, мягкий, с небольшим шлепком. Это Васька спрыгнул с дивана и пошёл на кухню, потому что голоса стали громче, а Васька всегда приходил, когда голоса становились громче. Не из любопытства. Скорее по привычке. Девять лет он приходил на громкие голоса и садился посередине кухни с таким видом, будто пришёл на переговоры.
Рыжий, толстый, с ухом, чуть надорванным ещё в котёнковские времена. Он сел между ними и посмотрел сначала на Максима, потом на Надежду, и Надежда почти улыбнулась.
— Вась, иди, — сказал Максим, и Васька даже не пошевелился.
— В общем, — продолжил Максим, — я маму предупредил. Она приедет в эту пятницу. Я хочу, чтобы ты к пятнице...
— Максим, — перебила его Надежда. — Сегодня какое число?
Он чуть запнулся.
— Восьмое.
— Восьмое, — кивнула она. — А пятница — это одиннадцатое.
— Ну да. Три дня. Я думаю, этого достаточно, чтобы...
— Чтобы что?
— Чтобы ты нашла... ну, у тебя же Люба есть, подруга. Или съёмное что-нибудь. Ненадолго, пока ситуация...
— Пока ситуация, — снова повторила она его слова. Эта привычка у неё появилась, кажется, лет десять назад. Повторять за ним, как эхо. Сначала он думал, что она соглашается. Потом понял, что нет. Но так и не понял, что именно это значит.
— Надь, ну не надо вот этого, ладно? Я с тобой по-нормальному разговариваю. Я объясняю.
— Ты объясняешь, — согласилась она. — Хорошо. Я услышала.
Она взяла со стола телефон. Свой, старый «Сигма» с трещиной на углу экрана. Посмотрела на время.
— Мне на работу, — сказала она. — Разговор закончен?
— Разговор не закончен! — он повысил голос, и Васька наконец встал и вышел из кухни. — Надь, я тебе серьёзно говорю. Пятница. Я не шучу.
Надежда посмотрела на него. Долго, спокойно, как смотрят на что-то, что нужно запомнить.
— Знаю, что не шутишь, — сказала она. Надела пальто, которое висело на крючке у двери. Взяла сумку, клетчатую, с тремя белыми полосами по боку. Открыла дверь.
— До свидания, Максим.
Дверь закрылась без хлопка. Тихо, аккуратно, как закрывают дверь в библиотеке.
Максим остался стоять на кухне с мокрыми следами от ботинок на чистом линолеуме.
Васька зашёл обратно и сел у своей миски.
Миска была пустая.
Надежда ехала в автобусе и смотрела в окно. За стеклом проплывала Северная улица, серая в этот октябрьский день, с ободранными тополями и ларьком, где продавали пирожки и горячий кофе в бумажных стаканах. Она знала этот маршрут наизусть. Двадцать два года. Каждое утро этот автобус, этот ларёк, этот тополь с наростом на стволе, похожим на старый замок.
Двадцать два года она ехала на работу из квартиры на Северной, 17.
Вернее, двадцать два года минус шесть дней.
Телефон завибрировал. Люба.
— Ну как? — без предисловий спросила Люба.
— Нормально, — сказала Надежда.
— Он сказал про пятницу?
— Сказал.
— И что ты?
— Ничего. Сказала, что услышала.
Люба помолчала. Надежда слышала, как та пьёт кофе. Большой глоток, потом звяканье кружки о блюдце.
— Ты молодец, — сказала наконец Люба. — Слушай, постельное бельё. Ты взяла то, которое с синими полосками? Потому что моя Катька говорит, что оно на её полке лежит, а я не помню...
— Взяла своё, — сказала Надежда. — Серое, в клетку. Катькино не трогала.
— Ладно. Ключи второй комплект я положила на полку в коридоре, там за вазой. Если потеряешь, скажи.
— Люба.
— Что?
— Спасибо.
Люба снова сделала большой глоток кофе.
— Не за что. Только не вздумай ему звонить и объяснять.
— Не буду.
— И плакать не вздумай.
— Не буду.
— И...
— Люба. Я на работу еду. Потом поговорим.
Она убрала телефон. Автобус остановился на светофоре, и Надежда посмотрела на собственное отражение в стекле. Пятьдесят семь лет. Волосы, убранные в хвост. Пальто тёмно-синее, купленное три года назад в магазине на рынке. Лицо усталое, но не расстроенное. Просто усталое, как бывает усталым лицо человека, который давно принял решение и теперь просто выполняет то, что решил.
Шесть дней назад она привезла к Любе два чемодана, четыре коробки и кота в переноске. Кота обратно пришлось отвезти, потому что Любина собака, пожилой спаниель Буся, восприняла Ваську как личное оскорбление.
Васька остался на Северной, 17.
Это было самое тяжёлое.
На работе всё шло, как всегда. Надежда Сергеевна работала старшим бухгалтером в строительной фирме «Гранит». Небольшой кабинет, три стола, принтер, который заедал бумагу каждое второе задание, и коллега Тамара, которая пила чай с мятой и говорила тихо, почти шёпотом, но зато без остановки.
— Надь, ты сегодня какая-то...— начала Тамара, принося два стакана.
— Нормальная, — сказала Надежда.
— Нет, ты другая. Ты спокойная. Обычно ты в такую погоду хмуришься, а сегодня...
— Тамара, дай поработать.
Тамара замолчала, но смотрела ещё минуты три.
Надежда открыла таблицы и стала работать. Цифры успокаивали. Всегда успокаивали. С цифрами всё честно. Сколько есть, столько есть. Не больше.
Шестьдесят тысяч в месяц. Её зарплата.
Сорок тысяч в месяц. Его зарплата.
Сорок пять тысяч. Ипотека. Списывается первого числа.
Она помнила день, когда они брали ипотеку. Максим тогда сказал: «Главное, что квартира на меня оформлена. Мужчина должен быть хозяином». Она кивнула. Она тогда ещё кивала на такое.
Ипотека на нём. Квартира на нём.
И долги, которые она последние восемь лет закрывала из своих шестидесяти, тоже записаны на нём. Потому что у него «репутация» перед банком, потому что «ты же понимаешь, Надь, мужчина должен».
Первое число было через три дня.
Она открыла другой файл и стала считать. Не потому что не знала. Просто для порядка.
До обеда пришло сообщение от Максима. «Ты где живёшь последние дни, кстати? Я замечаю, что тебя нет». Она убрала телефон и не ответила.
За обедом, в столовой через дорогу, она съела суп и котлету с гречкой, выпила компот. Смотрела в окно. По улице шла женщина с коляской, останавливалась у каждой лужи и аккуратно её объезжала. Ребёнок в коляске спал.
Надежда думала о Раисе Петровне.
Раиса Петровна была не злой женщиной. Это важно понимать. Она была обычной женщиной из тех, кто прожил тяжёлую жизнь и решил, что за эту тяжесть ей теперь должны все вокруг. Сын особенно. Максим был её поздним, единственным, вымоленным ребёнком, и она относилась к нему, как относятся к очень дорогой вещи, которую нельзя никому давать.
Когда они поженились, Надежде было тридцать пять. Максиму тридцать восемь. Раисе Петровне шестьдесят. Она тогда ещё бегала, готовила, управлялась. И с самого начала давала понять, что квартира на Северной, которую она разменяла для сына, это «наша семейная квартира», а не «ваша с Надей».
Двадцать два года. Надежда варила борщ, стирала, платила за ремонт, вкладывала в ипотеку, закрывала кредиты. И двадцать два года слышала, в разных формах, одно и то же: «Максим зарабатывает, Максим держит семью, Максим мужчина».
Максим зарабатывал сорок тысяч и считал это достаточным.
Она возвращалась с обеда и думала о том разговоре. Не сегодняшнем. Том, трёхлетней давности, в конце ноября. Раиса Петровна тогда приехала на неделю «погостить» и пробыла месяц. В последний вечер, когда Максим вышел за хлебом, она сказала Надежде, сидя за столом и глядя в телевизор: «Ты, Надюша, пойми. Максимушка не для быта создан. Он человек широкий. Ты рядом с ним вроде как обслуга, но обслуга своя, семейная. Не обижайся».
Надежда тогда промолчала.
Но запомнила.
Именно в тот вечер она завела отдельный счёт в банке. Не сразу, не назло. Просто поняла что-то, что понимаешь иногда тихо, без лишних слов.
Три года она откладывала. По чуть-чуть, по пять, по восемь тысяч. Иногда больше. Не говорила никому. Даже Любе сказала только в сентябре, когда всё уже решила.
На счету было двести сорок тысяч.
Плюс Люба сказала, что комната у неё бесплатно, хоть год.
Плюс работа. Шестьдесят тысяч в месяц.
Надежда вернулась в кабинет, включила принтер, который тут же предсказуемо заел бумагу, вытащила лист, вставила снова и стала работать.
К Северной она подъехала в среду вечером. Максим был дома. Она знала, что он будет дома, потому что по средам он всегда приходил рано, смотрел футбол.
Она позвонила в дверь.
Максим открыл и немного удивился.
— Ты звонишь? — сказал он. — Ключи потеряла?
— Нет. Просто позвонила.
Она прошла в коридор, сняла пальто. Привычным жестом повесила на крючок, потом подумала и оставила на руке. Прошла на кухню.
Максим шёл следом с видом человека, которого оторвали от важного.
— Ну что? — сказал он. — Надумала? Потому что пятница уже послезавтра, и мама...
Надежда открыла холодильник.
Он был почти пустой. Треть пачки масла, три яйца, кусок засохшего сыра в плёнке и бутылка кетчупа, которую Максим почему-то всегда хранил в холодильнике, хотя на упаковке было написано, что это необязательно.
Она постояла, глядя на эти полки.
— А есть нечего, Максим, — сказала она. — Я ведь здесь не живу уже шесть дней.
Тишина получилась долгой. Не театральной. Просто долгой.
— Что? — сказал он наконец.
— Шесть дней, — повторила она. — Ты не заметил?
Он смотрел на неё, потом на холодильник, потом снова на неё.
— Ты... где ты была?
— У Любы.
— У Любы? Шесть дней?
— Да.
— Погоди, — он потёр лоб. — Ты что, уже съехала?
— Да.
— Но ты же... ты же только что стояла здесь и говорила, что...
— Это было сегодня утром, — сказала она. — Я заехала за оставшимися вещами. Вон та коробка в коридоре, с книгами. И ещё зарядка от ноутбука, я забыла в розетке в спальне.
Максим молчал. Он смотрел на неё с таким лицом, с каким смотрят на фокус, когда не понимают, где обманули.
— Но ты же ничего не говорила, — сказал он.
— Ты тоже ничего не спрашивал, — сказала она. — Шесть дней.
Она прошла в спальню, вытащила зарядку из розетки, смотала шнур, положила в сумку. Осмотрела комнату. Всё её, что здесь было, она уже забрала. Две фотографии со стены, папка с документами из верхнего ящика комода, крем ночной и дневной с тумбочки. Осталась только книга на полке, которую она купила в прошлом году и так и не дочитала. Она взяла и книгу.
Максим стоял в дверях спальни.
— Надь, подожди.
— Чего?
— Ну... ты объясни хоть. Что случилось? Что я такого сделал?
Она посмотрела на него. Ростом он был выше её на голову. Широкий, с проседью, с этим привычным выражением человека, который немного устал от жизни, но в целом считает, что справляется. Он не был злым. Она знала это точно, после двадцати двух лет. Он не был злым. Он был таким, каким его сделали. Матерью, временем, привычкой.
Но это не её работа, думала она. Это не её задача.
— Ты сказал, чтобы я съехала к пятнице, — сказала Надежда. — Я съехала раньше. Это удобно?
— Надь, я не в этом смысле...
— В каком смысле?
— Ну я имел в виду, что мы можем поговорить, найти вариант...
— Какой вариант, Максим?
— Ну... — он помялся. — Ну мама же пожилая. Ей нужно место.
— Место есть, — сказала Надежда. — Я освободила его шесть дней назад. Заселяй.
Она взяла коробку с книгами в коридоре. Коробка была тяжёлой, и она поставила её на минуту, перехватила поудобнее.
— Я тебе помогу, — сказал Максим и сделал шаг вперёд.
— Не надо, — сказала она. — Я справлюсь.
Из комнаты вышел Васька. Потёрся о её ногу, потом сел и посмотрел вверх. Надежда присела, почесала его за ухом. За то надорванное ухо, ещё с детства.
— Васька, — сказала она тихо.
Кот замурчал.
— Ты его заберёшь? — спросил Максим.
— Нет. У Любы собака. Ему там неудобно.
— А как же...
— Корм на верхней полке в шкафу, — сказала она, вставая. — Там три пакета. До конца месяца хватит. Потом купишь. И лоток меняй каждые два дня, он не любит грязный.
Максим кивал, как кивают, когда получают инструкцию, которую не ожидали.
— Надь, ну давай поговорим нормально, — сказал он. — Ты же уходишь так, будто...
— Будто что?
— Будто навсегда.
Она остановилась у двери. Взяла пальто. Коробка стояла на полу, и она снова подхватила её под мышку.
— Максим, первое число через три дня, — сказала она ровно, без особого выражения. — Ипотека сорок пять тысяч. У тебя на карте сколько сейчас?
Он нахмурился.
— При чём здесь...
— Просто скажи.
— Ну тысяч двенадцать, наверное. А что?
— Ничего, — сказала она. — Просто спросила.
Дверь снова закрылась тихо. Без хлопка.
На лестничной площадке горела одна лампочка из трёх. Надежда спускалась по лестнице с коробкой, осторожно, ступенька за ступенькой. Внизу, у подъезда, она поставила коробку на скамейку и вызвала такси.
Пока ждала, смотрела на окна второго этажа. Своё окно. Там горел свет.
Телефон завибрировал. Максим.
Она убрала телефон в карман. Не отвечая.
Подъехало такси.
Первое число.
Надежда сидела на кухне у Любы с кружкой чая и смотрела, как телефон вибрирует на столе. Было восемь тридцать утра. Ипотека должна была списаться в полночь. Максим звонил с половины первого ночи. Сначала три раза. Потом перерыв. Потом ещё два. Потом в половине второго пришло сообщение: «позвони». Потом в два ночи: «надь ну». Потом тишина до семи утра, когда снова начались звонки.
Сейчас был девятый.
— Возьми, — сказала Люба, входя с полотенцем на голове. — Ну или выключи. Нервирует.
— Пусть, — сказала Надежда.
— Ипотека не прошла?
— Не прошла.
Люба налила себе кофе. Кофе у неё был растворимый, «Московская кофейня на паяхъ», который она покупала в маленьких пакетиках и заваривала в большой кружке с надписью «Лучшей подруге». Надежда знала эту кружку двадцать лет.
— И что теперь? — спросила Люба.
— Теперь банк ему позвонит сегодня. Напомнит про просрочку.
— А он не знал?
— Не знал, — сказала Надежда. — Он никогда не знал, откуда берутся деньги на ипотеку. Он думал, что они берутся сами. Потому что он зарабатывает и «держит семью».
Люба опустилась на стул напротив.
— Сколько лет ты платила?
— Семь. Последние семь лет. До этого у нас было по-другому. Но семь лет именно я.
— Он хоть знал?
— Он знал, что деньги есть. Детали его не интересовали.
Телефон завибрировал снова. Надежда посмотрела на экран. Максим.
Она нажала «сброс».
— А Раиса Петровна уже там? — спросила Люба.
— Должна приехать сегодня. Они договорились на пятницу, а первое — это пятница и есть.
Люба засмеялась. Коротко, через нос.
— Ну и ну, — сказала она. — Значит, мамаша приедет, а холодильник пустой, денег нет и ипотека не оплачена.
— Примерно так, — сказала Надежда.
— А тебе не...— Люба помолчала, подбирая слово. — Не тяжело от этого?
Надежда подумала. По-настоящему подумала, без спешки.
— Тяжело, — сказала она. — Но не от этого. От другого тяжело.
— От чего?
— От Васьки, — сказала она просто. — Я скучаю по Ваське.
Люба кивнула. Они помолчали. За окном шёл дождь, мелкий, октябрьский, такой, от которого не промокаешь сразу, но через час оказываешься насквозь.
В половине десятого Надежда поехала на работу. Телефон она убрала в сумку и не смотрела на него до обеда. На обеде обнаружила семь пропущенных от Максима и одно от незнакомого номера. Незнакомый номер она на всякий случай проверила через приложение. Это был не банк. Это была Раиса Петровна. Звонила со своего старого телефона, с которого обычно не звонила.
Надежда убрала телефон обратно в сумку.
Тамара за соседним столом пила чай с мятой и смотрела в окно.
— Дождь до выходных обещают, — сказала она тихо, почти себе.
— Да, — согласилась Надежда.
Вечером того же дня, около шести, телефон зазвонил снова. На этот раз она ответила. Не потому что передумала. Просто решила, что хватит.
— Надь, — сказал Максим. Голос у него был другой. Не тот утренний, раздражённый. Этот был тише и как-то осевший, как бывает голос у человека, который весь день что-то выяснял и устал. — Надь, мне банк позвонил.
— Я знаю, — сказала она.
— Ты знала?
— Да.
Пауза.
— Ты специально?
Она не ответила. Это был не тот вопрос, на который нужно отвечать.
— Надь, там штраф будет. За просрочку. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Ну и?
— И ничего. Ипотека на тебе, Максим. Ты хозяин. Разбирайся.
Она слышала, как он дышит. Тяжело, с паузами. Слышала на фоне голос. Женский, пожилой, что-то говорящий в сторону, не в трубку. Раиса Петровна, значит, уже приехала.
— Ты понимаешь, что мне одному не потянуть? — сказал Максим. — У меня сорок тысяч. Ипотека сорок пять.
— Понимаю, — сказала Надежда.
— Ну так...
— Ты восемь лет говорил, что ты добытчик и глава семьи, — сказала она без злости, ровно, как говорят сухую погоду по радио. — Вот и добывай.
Снова тишина.
— Надь, это не честно.
— Возможно. Ты тоже так думал восемь лет. Что всё честно.
Она нажала «завершить вызов».
Тамара посмотрела на неё поверх своей кружки.
— Всё хорошо? — спросила она шёпотом.
— Да, — сказала Надежда. — Всё нормально. Дай мне ещё те акты, я проверю.
На следующей неделе позвонила Раиса Петровна. Это было неожиданно, потому что Раиса Петровна никогда не звонила сама, только через Максима. Надежда ехала в автобусе, и звонок застал её между остановками.
— Надюша? — голос был привычный, чуть скрипучий, с той особой интонацией, которую Надежда за двадцать два года изучила насквозь. Интонация, с которой начинаются разговоры, кажущиеся обычными, но заканчивающиеся чьей-то виной.
— Добрый день, Раиса Петровна.
— Ну как ты там? Максимушка говорит, ты у подруги живёшь?
— Да.
— Ну и зачем ты так, Надюша? — голос стал чуть мягче, но не так чтобы по-настоящему. — Ведь живём же столько лет, ну поссорились, бывает. Я вот приехала, квартирку привела в порядок немножко. Приходи, поговорим.
— Ничего в порядок приводить не нужно было, — сказала Надежда спокойно. — Там всё было чисто.
— Ну я просто по-своему переставила кое-что. Диванчик, шкафчик. Мне удобнее.
Надежда представила диванчик. Диван, который они купили семь лет назад, серый, угловой, она выбирала сама три недели. Куда его «переставила» Раиса Петровна, думать не хотелось.
— Надюша, ты пойми, — продолжила Раиса Петровна. — Максимушка без тебя теряется. Он мужчина, он не приспособлен. Холодильник пустой, готовить некому. Я-то стараюсь, но у меня спина, у меня давление. Ты бы хотя бы продуктов занесла, а потом разберётесь.
Надежда слушала.
— Раиса Петровна, — сказала она, когда та сделала паузу. — Максиму шестьдесят лет. Он взрослый мужчина. Магазин в трёх минутах от дома.
— Ну ты же понимаешь, что он не умеет...
— Научится.
— Надюша...
— Раиса Петровна, у меня остановка. До свидания.
Она убрала телефон. Автобус и правда подъезжал к остановке, но это была не её остановка. Просто нужно было заканчивать разговор.
За окном шёл всё тот же мелкий дождь.
Люба вечером спросила: — Она звонила?
— Звонила.
— Про продукты?
— Про продукты.
— Ну конечно, — сказала Люба и налила им обеим чаю. Они сидели на кухне, маленькой, уютной, с жёлтой занавеской и котом Бусиного спаниеля под батареей. То есть, собакой. Надежда иногда забывала, что Буся собака, потому что спал он как кот и был такой же круглый.
— Люб, — сказала Надежда.
— Что?
— Я думаю снять квартиру. Свою. Присматриваю уже.
Люба поставила кружку.
— Куда торопиться? У меня места хватает.
— Я знаю. Но мне нужно своё. Понимаешь?
Люба понимала. Она была одна уже десять лет, после того как её Серёжа нашёл себе другую, моложе. Она тогда долго плакала, потом перестала, потом сделала ремонт и купила Бусю. Буся оказался лучше Серёжи по ряду параметров.
— Смотри в районе Западной, — сказала Люба. — Там одна-двушки есть нормальные, тысяч двадцать пять. Далеко от тебя не уйдёт.
— Уже смотрю, — сказала Надежда.
Через три дня позвонил Максим. Не вечером, как обычно. В два часа дня, в рабочее время. Надежда вышла в коридор и взяла трубку.
— Надь, — сказал он. — Нам надо поговорить нормально. Не по телефону. Можешь приехать?
— Зачем?
— Ну... поговорить. По-людски.
— Я слушаю.
— Нет, ну при встрече. Это не телефонный разговор.
Она подумала.
— Хорошо. В субботу утром. Ты мне позвони в девять, если удобно.
— В девять? — он явно ожидал другого. — Ну ладно. Договорились.
Она вернулась за стол. Тамара посмотрела вопросительно.
— Всё нормально, — сказала Надежда.
В субботу утром она приехала на Северную, 17. Позвонила. Максим открыл сразу, будто стоял у двери. Был в домашних штанах и свитере, небритый. Вид у него был как у человека, который несколько ночей плохо спал.
Она вошла. В коридоре сразу почувствовала: другое. Другой запах. Не плохой, не хороший, просто другой. Запах чужого быта, когда к привычному добавляется что-то новое. Вале... Валерьяна. Нет, что-то другое. Какие-то лекарства. И ещё что-то варёное, из кухни.
— Мама спит, — сказал Максим тихо. — Она рано встаёт, но потом ложится опять.
— Хорошо.
Они прошли на кухню. Надежда посмотрела. Холодильник работал. На столе стояли две кружки. Максим явно готовился к разговору. Кружки были помыты.
— Чай? — спросил он.
— Не нужно.
Она села. Он сел напротив. Помолчали.
— Надь, — начал он наконец. — Ипотека. Я не потяну один. Ты это понимаешь?
— Понимаю.
— Значит, нам надо договориться.
— Договориться о чём?
— Ну... ты платишь половину, я плачу половину. Как раньше.
Надежда посмотрела на него.
— Как раньше, — повторила она. — Максим, раньше я платила не половину. Я платила всё. Потому что у тебя сорок тысяч, а ипотека сорок пять.
Он нахмурился.
— Ну у меня же расходы. Машина, бензин, интернет...
— Интернет платила я, — сказала она.
— Коммунальные...
— Тоже я, последние восемь лет.
— Ну я же продукты иногда...
Она молчала.
— Надь, ну это же не честный разговор. Я же всё-таки что-то вкладывал.
— Вкладывал, — согласилась она. — Свои сорок тысяч. Часть на машину, часть на бензин, часть на что-то ещё. Я не в претензии. Просто давай называть вещи своими именами.
— Ну и что теперь? — он откинулся на спинку стула. — Что, вообще всё? Развод?
— Это твоё решение.
— Почему моё?
— Потому что ты попросил меня съехать. Не я тебя.
Он смотрел в стол.
— Надь, ну я не хотел вот так. Я думал, мы договоримся. Мама приедет, потом что-нибудь придумаем, ты же не чужой человек.
— Нет, — согласилась она. — Не чужой.
— Ну так.
— Максим. Я двадцать два года была не чужим человеком. Я мыла, стирала, платила, организовывала. Ты это не замечал, потому что это работало само. Как холодильник, который просто стоит и работает. Пока не перестаёт.
Он молчал.
— Я не злюсь, — сказала она. — Я просто устала. И ушла.
— Из-за мамы?
— Не только.
— А из-за чего ещё?
Она посмотрела на него. Долго, спокойно.
— Ты правда хочешь знать?
— Да.
— Три года назад твоя мать сказала мне, что я «обслуга при сыне». При тебе. И ты промолчал, когда я тебе об этом рассказала. Сказал, что она пожилой человек, не надо принимать близко к сердцу.
Он нахмурился.
— Не помню такого.
— Я знаю, что не помнишь, — сказала Надежда. — Ты много чего не помнишь. Это и есть ответ на твой вопрос.
Из коридора раздались шаги. Медленные, шаркающие. Потом дверь на кухню приоткрылась, и в щели появилась Раиса Петровна в халате, с волосами, заплетёнными в тонкую косичку.
— Максимушка, ты кашу поставил? — спросила она, не глядя на Надежду.
— Поставил, мам, — сказал Максим.
— Там вода выкипит. — Раиса Петровна наконец посмотрела на Надежду. — А, Надюша. Приехала.
— Доброе утро, Раиса Петровна, — сказала Надежда.
— Доброе. — Раиса Петровна зашла на кухню, прошла к плите, помешала кашу. Движения у неё были чёткие, привычные. Это её территория. Именно так и читалось в каждом движении. — Вы поговорили?
— Говорим, — сказал Максим.
— Ну говорите, говорите. — Она взяла ложку с подставки, попробовала. — Мало соли. Максимушка, где у тебя соль?
— Вон, на полке.
— Ты перставил. Я вчера туда положила, там было удобно.
— Мам, я сам знаю, где мне удобно.
— Ладно, ладно. — Раиса Петровна посолила кашу, отложила ложку. Повернулась к Надежде. — Надюша, ты бы осталась, позавтракала. Я кашу сделала, овсяную. Ты любишь овсяную?
— Спасибо, не нужно, — сказала Надежда. — Я уже.
— Ну как знаешь. — Раиса Петровна взяла ложку снова и стала помешивать. — Только ты учти, что ипотека эта — она Максимушкина. Юридически. Ты платила добровольно, никто не просил. А квартира на нём записана. Так что тут как хочешь, но права у тебя...
— Мама, — сказал Максим. Тихо.
— Что «мама»? Я правду говорю. Надо же понимать, что к чему. Я не против Нади, боже упаси. Но нужно понимать реальность.
— Раиса Петровна, — сказала Надежда, — я понимаю реальность. Очень хорошо.
Что-то в её голосе заставило Раису Петровну остановить ложку и посмотреть внимательнее. Не враждебно, просто внимательнее. Как смотрят, когда чувствуют, что что-то пропустили.
— Ну и хорошо, — сказала она наконец и отвернулась к плите.
Надежда встала. Взяла пальто, которое положила на спинку стула.
— Максим, — сказала она, — я жду официального предложения. Развод или договорённость о квартире. Что решите, то решите. Но решение за тобой, не за мной. Мне торопиться некуда.
Она пошла к выходу. В коридоре Васька сидел у батареи. Рыжий, круглый, с надорванным ухом. Он посмотрел на неё. Она остановилась. Присела.
— Вась, — сказала она тихо.
Он поднялся. Потёрся о её руку. Она почесала его за ухом, за тем самым. Посидела так секунд десять. Потом встала.
Васька вернулся к батарее и лёг.
Он не пошёл за ней к двери.
Может, потому что у батареи было теплее. Может, потому что коты не провожают. А может, потому что для него Северная, 17 была домом, и никуда иначе.
Надежда надела пальто. Взяла сумку, клетчатую, с тремя белыми полосами по боку. Открыла дверь.
На улице шёл дождь. Тот же самый мелкий октябрьский дождь, от которого не промокаешь сразу, но через час оказываешься насквозь. Она остановилась на пороге подъезда и посмотрела на небо. Серое, ровное, без особых примет.
Она застегнула верхнюю пуговицу пальто и пошла.
Не быстро. Не медленно. Просто пошла, как ходят люди, которым есть куда идти.
За её спиной осталась квартира на Северной, 17. Там стоял холодильник, который снова стал наполняться. Там Раиса Петровна мешала овсяную кашу. Там Максим сидел за кухонным столом и смотрел, скорее всего, в одну точку. А у батареи лежал рыжий толстый кот с надорванным ухом. Он ничего не ждал. Просто лежал, и ему было тепло.
Ипотека спишется первого следующего месяца. Или не спишется. Это теперь не её расчёт.
На счёте в банке лежало двести сорок тысяч. Плюс ноябрьская зарплата. Шестьдесят тысяч. Она умела считать.
Дождь шёл ровно, без порывов. Она шла по Северной улице, мимо ларька с пирожками, мимо тополя с наростом на стволе, мимо скамейки, где летом сидели старухи с семечками. Скамейка была мокрая и пустая.
На остановке она не стала под навес. Встала чуть в стороне, где дождь шёл прямо на неё. Не из упрямства. Просто место было свободнее.
Автобус пришёл через четыре минуты. Она села у окна. Достала телефон. Посмотрела на объявление, которое нашла три дня назад. Однушка в районе Западной. Двадцать три тысячи в месяц. Четвёртый этаж. Солнечная сторона.
Она написала сообщение. «Здравствуйте. Я звонила в среду насчёт квартиры. Когда можно посмотреть?»
Отправила. Убрала телефон.
Автобус тронулся.
Дождь стучал по стеклу ровно и без спешки.
Где-то на Северной улице, в квартире номер такой-то, Максим, наверное, ещё сидел за столом. Или уже встал. Или разговаривал с матерью, которая объясняла ему, как всё это получилось и кто виноват. Надежда не знала. И не думала об этом долго. Думала ровно столько, сколько нужно, чтобы заметить, что не больно. Не то чтобы совсем не больно. Но терпимо. Как бывает терпимо что-то, что шло, шло и наконец дошло.
Телефон завибрировал. Незнакомый номер. Она посмотрела.
«Добрый день! Да, можно сегодня в пять, если удобно. Адрес: Западная, 34, квартира 11».
Она смотрела на эти цифры. Западная, 34. Квартира 11.
Написала: «Удобно. Буду».
Автобус ехал дальше. Дождь не кончался.