— Ольга, я пришла по делу, — Тамара Ивановна достала из сумки рулетку и дерматиновый блокнот с потёртыми углами. — Садись, поговорим. Серьёзный разговор.
Ольга оторвала полоску скотча от диспенсера «Линкер» и тщательно заклеила верх коробки. Провела пальцем по шву, прижала. Только потом обернулась.
— Я слушаю, Тамара Ивановна.
Свекровь прошла в комнату, не разуваясь. Каблуки стукнули по паркету, который Ольга три года назад мыла с маслом, чтобы не скрипел. Тамара Ивановна огляделась, поджала губы, будто увидела беспорядок там, где его не было. Коробки стояли ровно, подписанные маркером: «кухня», «книги», «разное». На полу лежала пупырчатая плёнка, свёрнутая в рулон.
— Ты что, уже собираешься? — Тамара Ивановна кивнула на коробки.
— Собираюсь.
— Ну вот, молодец. Правильно. — Она щёлкнула рулеткой, металлическая лента выскочила и спряталась обратно. — Я как раз по этому поводу. Надо всё по-человечески решить. Без скандалов, без судов. По-семейному.
Ольга поставила диспенсер на коробку и взяла новую: «посуда». Начала оборачивать чашки в газету. Тамара Ивановна смотрела на неё с лёгким раздражением, как смотрят на человека, который не понимает серьёзности момента.
— Ты меня слышишь?
— Слышу.
— Тогда смотри. — Свекровь раскрыла блокнот на первой странице. Там было что-то написано шариковой ручкой, крупно, с подчёркиваниями. — Я уже всё продумала. Серёжа возвращается, ему нужна большая комната. Он же мужчина, ему рабочее место нужно, компьютер поставить. Маленькую комнату я думала под Диму переделать, детская будет. Ну, Наташин сын, ты знаешь.
Ольга завернула кружку в три слоя газеты, положила в коробку. Взяла следующую.
— Диме сейчас сколько? — спросила она спокойно.
— Восемь. Ну и что? Ребёнку нужно своё место, Наташа с ним в однушке ютится, это же неправильно.
— Понятно.
— Ты сама поедешь к маме, в Белозёрку. Там у неё места много, огород, воздух. Тебе отдохнуть надо. — Тамара Ивановна произнесла это с таким видом, будто предлагала Ольге путёвку в санаторий. — Ну что ты молчишь? Говори что-нибудь.
— Я слушаю.
— Слушает она. — Свекровь прошла по комнате, постукивая рулеткой по ладони. — Ольга, ты пойми правильно. Серёжа в эту квартиру вложил. Горбом вложил. Пять лет. Ремонт, мебель, всё это. Я тоже давала денег, между прочим. Триста тысяч мы с отцом дали. Так что тут есть о чём говорить.
Ольга поставила упакованную коробку к стене. Написала маркером сверху: «хрупкое». Взяла рулон пупырчатой плёнки, начала отматывать.
— Значит, ты не против? — уточнила Тамара Ивановна.
— Продолжайте, я слушаю.
Свекровь решила, что это согласие. Она приободрилась, раскрыла блокнот пошире и подошла к дверному проёму между комнатами. Достала рулетку. Металлическая лента поехала вдоль косяка, Тамара Ивановна прищурилась, что-то зашептала, записала в блокнот.
— Два восемьдесят три, — сказала она сама себе. — Нормально. Кровать влезет, ещё стол небольшой. Дима любит рисовать, надо место под мольберт.
Ольга обматывала пупырчатой плёнкой большую тарелку, которую они когда-то купили с Сергеем на рынке в первый же месяц после переезда. Синяя, с белым орнаментом. Сергей тогда долго выбирал, говорил, что у них на этой тарелке всегда будет лежать хлеб, как в хорошем доме. Ольга вспомнила это сейчас, без особого чувства. Просто факт, который был, и который теперь упаковывается вместе с тарелкой.
— А спальня? — спросила Тамара Ивановна, заходя туда без приглашения.
— Что спальня?
— Здесь я вот думаю... шкаф Серёже оставить. Он же его покупал. — Она провела рулеткой по шкафу. — Большой, хороший. Серёже нужен. А кровать... кровать, наверное, тебе лучше не оставлять. Ты ж уедешь. Кровать продадим, деньги поделим.
Ольга подошла к дверям спальни и встала в проёме. Тамара Ивановна почувствовала что-то в этом взгляде, но не поняла что. Она привыкла, что невестка всегда молчит. Думала, это слабость. Удобная тихая женщина, которую легко подвинуть.
— Там, в углу, коробки, — сказала Ольга. — Аккуратно, не споткнитесь.
— Уже собрала? — Тамара Ивановна заглянула в угол. Там стояло три коробки и два чёрных мусорных пакета, туго завязанных. — А это что?
— Пакеты.
— Вижу, что пакеты. Что в них?
— Вещи.
Тамара Ивановна подошла, наклонилась. На одном пакете маркером было написано «С.» На другом — «Св.»
— Это... это Серёжины вещи в мусорных пакетах?
— Да.
— Ты что, — Тамара Ивановна выпрямилась и голос у неё поднялся на полтона, — ты что, вещи моего сына в мусор складываешь?
— Не в мусор. В пакеты. Удобнее нести.
— Это... это же хамство. — Свекровь шагнула к пакету, развязала узел. Внутри лежали мужские вещи, аккуратно сложенные: джинсы, футболки, какая-то папка с бумагами. — Немедленно переложи в нормальный пакет. Или в коробку.
— Второй пакет со вещами Светланы. Я не знаю, куда ему их везти, поэтому сложила вместе. Разберётся.
Тамара Ивановна посмотрела на второй пакет. На букву «Св.» — и что-то в её лице изменилось. Она покраснела.
— Ты... ты как себя ведёшь? Ты что о себе думаешь?
— Тамара Ивановна, — сказала Ольга ровно, — давайте я вам кое-что объясню. Присядьте.
— Не буду я садиться.
— Как хотите. — Ольга прошла мимо неё обратно в комнату, взяла диспенсер. — Я слушаю ваши планы про большую комнату, детскую для Димы, шкаф для Сергея. Всё записали в блокнот?
— Записала. — Тамара Ивановна вышла следом, сжимая блокнот. — И что с того?
— Эта квартира съёмная.
Пауза получилась долгая. Тамара Ивановна смотрела на Ольгу так, будто та сказала что-то на иностранном языке.
— Что?
— Съёмная. Мы её арендуем. Пять лет арендуем у Бориса Леонидовича.
— Ты... — Тамара Ивановна поперхнулась. — Ты что несёшь? Серёжа мне говорил...
— Что говорил?
— Что они с тобой взяли ипотеку. Что вы платите банку. Что квартира ваша.
Ольга поставила диспенсер на стол, обернулась.
— Ипотеки никогда не было. Договор аренды оформлен на Сергея. Мы платим Борису Леонидовичу каждый месяц. Пять лет платим.
Тамара Ивановна открыла рот и закрыла.
— Это... это неправда. Ты врёшь.
— Зачем мне врать?
— Ты... — Свекровь сделала шаг к ней. — Ты специально это выдумываешь, чтобы нас из квартиры выставить. Хитрая.
— Тамара Ивановна. — Ольга говорила тихо, без раздражения, почти устало. — Мне нечего выдумывать. У меня новая однушка у работы, я туда переезжаю. Эти коробки, — она кивнула на стену, — туда едут. Я не претендую на эту квартиру. Она просто не наша.
— А деньги? — Голос у свекрови сел. — Мы же давали триста тысяч. На квартиру. Серёжа сказал, на первоначальный взнос.
— Я знаю про эти деньги.
— Знаешь? И что?
Ольга секунду помолчала.
— Он потратил их на тюнинг машины.
— Что?
— На тюнинг. «Фиат Ольвия», помните? Он её два года назад разбил. Деньги ваши туда ушли ещё раньше, как только вы их дали.
Тамара Ивановна стояла посреди комнаты с рулеткой в одной руке и блокнотом в другой. Металлическая лента рулетки самопроизвольно выехала и снова спряталась с тихим щелчком. Она этого не заметила.
— Ты... ты хочешь сказать, что Серёжа...
— Я ничего не хочу сказать про Серёжу. Я говорю факты. Квартира не наша. Договор аренды на нём. Долг за два месяца аренды, девяносто тысяч, тоже на нём. Плюс коммунальные платежи за последние три месяца.
— Девяносто тысяч?
— Да. Борис Леонидович звонил на прошлой неделе. Я сказала, что Сергей с ним свяжется.
Тамара Ивановна опустилась на стул, который ещё не был упакован. Блокнот у неё в руках немного смялся, она сжала его, не замечая.
— Позвони Серёже, — сказала она наконец. — Прямо сейчас позвони.
— Он не берёт трубку.
— Тогда я сама. — Тамара Ивановна достала телефон, нажала вызов. Ждала. Долго. Потом опустила трубку. — Абонент недоступен.
— Да.
— Может, он... — Она снова набрала. Снова недоступен. — Может, телефон разрядился.
— Может.
Ольга взяла следующую коробку. Стала складывать в неё книги, одну за другой, корешками вверх. Тамара Ивановна сидела и смотрела, как это происходит. Смотрела на руки невестки, ловкие и спокойные, смотрела на ровные стопки коробок у стены, на маркер, которым подписаны все вещи её бывшей невестки. Не вещи сына. Именно её.
— Подожди, — сказала она. — А где же тогда Серёжа жить будет?
— Не знаю.
— Ты что, его выселяешь?
— Я переезжаю. Договор аренды на нём. Что он будет делать с этой квартирой, не моё дело. Борис Леонидович к нему и так давно хотел прийти поговорить.
— Это же... — Тамара Ивановна встала, прошлась по комнате, остановилась у окна. На улице начинался дождь, первые капли чиркали по стеклу. — Это же значит, что он врал нам. Пять лет. Про ипотеку, про квартиру, про деньги.
Ольга ничего не ответила.
— Ты это знала?
— Нет. Узнала недавно.
— Когда?
— Когда он ушёл. Борис Леонидович позвонил на следующий день. Спросил, будет ли Сергей платить или надо расторгнуть договор.
Тамара Ивановна снова открыла блокнот. Посмотрела на свои записи: «большая комната — Серёже», «маленькая — Дима, детская», «шкаф оставить», «кровать продать». Страница с планами была исписана крупным уверенным почерком. Она медленно, без злости, начала мять листок. Сначала углы, потом пополам. Потом ещё раз.
— Ты могла мне сказать раньше, — произнесла она.
— Вы не спрашивали, Тамара Ивановна.
— Я пришла делить квартиру.
— Да, я заметила.
Свекровь посмотрела на неё. В этом взгляде была злость, но злость уже не та, острая и нападающая, а другая, обиженная и растерянная. Человека, который пришёл на праздник и обнаружил, что праздника нет. Никогда не было.
— И что мне теперь делать? — спросила она почти тихо.
— Поговорить с Сергеем, когда он объявится.
— Деньги наши... триста тысяч...
— Это к нему. Это его долг перед вами, не мой.
— Ты тоже жила тут. Пять лет жила.
— Жила. И платила свою часть. Честно.
Тамара Ивановна стояла у окна, и дождь за стеклом уже шёл по-настоящему, плотно, серо. Она смотрела в него, и что-то в ней как будто оседало. Не разрушалось резко, а именно оседало, медленно, как пыль после того, как всё упало.
Ольга тем временем продолжала работать. Книги в коробку, коробка к стене. Взяла следующий рулон пупырчатой плёнки, начала оборачивать рамку с фотографией. Фотография была их с Сергеем, первый год, они стояли где-то на набережной, оба смеялись. Ольга обернула плёнкой, заклеила, положила в коробку лицом вниз. Не потому что больно было смотреть. Просто чтобы стекло не треснуло.
— Ты его любила? — вдруг спросила Тамара Ивановна.
Ольга не сразу ответила.
— Наверное.
— Наверное... — Свекровь скривилась. — Что за ответ.
— Тамара Ивановна, я сейчас упаковываю вещи. Если хотите, можете помочь. Если не хотите, я вас не задерживаю.
— Ты меня выгоняешь из квартиры?
— Из квартиры, которая не моя? Нет. Просто вам тут делать нечего.
Тамара Ивановна сжала блокнот, скомканный листок выпал, упал на пол. Она посмотрела на него, не стала поднимать.
— Светлана, значит, — сказала она. — Светлана там с ним.
— По всей видимости.
— Я её видела один раз. На корпоративе у Серёжи. Маленькая такая, рыженькая. Я ещё подумала, нехорошая какая-то. Глазки бегают.
— Бывает.
— Ты не злишься? — Тамара Ивановна смотрела на неё с каким-то почти искренним недоумением. — Вот ты пакуешь вещи, заклеиваешь, пишешь маркером. Тебе не... не больно?
— Больно, — сказала Ольга просто. — Но коробки всё равно надо упаковать.
Тамара Ивановна вздохнула. Что-то в этом ответе её остановило. Она хотела сказать ещё что-то, может быть, жёсткое, а может и нет, сама не знала. Но промолчала.
— Я пойду, — сказала она наконец.
— Хорошо.
— Ты позвонишь мне, если он объявится?
Ольга посмотрела на неё.
— Тамара Ивановна, у вас есть его номер. Звоните сами.
Свекровь кивнула. Взяла сумку. Потом почему-то снова достала рулетку, посмотрела на неё и убрала обратно. Блокнот подняла с пола, скомканный, с выпавшим листом. Зачем-то прижала к груди.
— Наташа огорчится, — сказала она в никуда. — Она так ждала, что Дима тут жить будет. Отдельная комната, своя территория.
— Наташа найдёт другой вариант.
— Легко тебе говорить.
Ольга ничего не ответила. Она стояла с рулоном скотча и ждала, когда свекровь уйдёт. Не потому что была груба. Просто время шло, коробки надо было упаковать до вечера, а машина приедет в семь.
Тамара Ивановна дошла до двери, остановилась.
— Ты хоть знаешь, где он сейчас?
— Нет.
— Он тебе ничего не сказал?
— Написал сообщение. «Ухожу, прости». Всё.
— «Прости»... — Она повторила это слово, как пробует на вкус что-то незнакомое. — Он умеет слова говорить, всегда умел. С детства. Скажет что-нибудь, и верить хочется.
— Да, — согласилась Ольга. — Умеет.
И снова в этом не было злости. Ни капли. Просто наблюдение, спокойное и уже немного далёкое, как что-то, о чём думаешь не в первый раз и успел привыкнуть к этой мысли.
Тамара Ивановна ушла.
Ольга услышала, как щёлкнул замок, как каблуки прошли по коридору, как хлопнула входная дверь. Потом шаги на лестнице, постепенно тихнущие. Потом ничего.
Она постояла секунду в тишине. В квартире пахло скотчем и пылью, немного чужим жильём, тем особым запахом, который появляется, когда начинаешь всё складывать: открываются углы, за мебелью, за полками обнаруживается другой слой воздуха, застоявшийся, тёмный. Ольга этот запах хорошо знала. Они въезжали сюда пять лет назад, и тогда от квартиры тоже пахло чужим. Потом год за годом запах становился своим. А теперь снова чужой.
Пять лет.
Она тогда радовалась этой квартире, как собственной. Сергей показал ей фотографии в мессенджере: светлая двушка, хороший район, третий этаж. «Берём ипотеку», написал он. «На двадцать лет, но зато своё». Ольга не лезла в документы. Не потому что была наивная. Просто доверяла. Он занимался финансами, она занималась бытом. Так вышло. Теперь она думала об этом без особых обвинений в свой адрес, без самобичевания. Просто констатировала. Доверяла. Не проверяла. Бывает.
Первый год здесь был хорошим. Они красили стены сами, Ольга выбирала цвет долго, листала каталоги, приносила образцы. Остановились на светло-сером, тогда это было модно. Сергей красил потолок и ругался, когда капало. Смеялись. Она это помнила отчётливо: смеялись. Купили тот синий диван, на котором она сейчас не сидела, потому что диван стоял уже заклеенным скотчем поперёк, как перевязанный. Нет, диван не её, диван остаётся. Пусть Борис Леонидович разбирается с диваном.
На второй год Сергей начал задерживаться. Сначала иногда, потом часто. Работа, говорил. Проекты. Ольга не была из тех, кто устраивает сцены у дверей. Она спрашивала спокойно, он объяснял. Верила. Работа так работа.
На третий год пропали деньги с совместного счёта. Восемьдесят тысяч, которые они откладывали на отпуск. Сергей сказал, что вложил в машину, «надо было срочно перебрать движок». Ольга поверила. Движок так движок.
Потом машина появилась обновлённая, с другими дисками, с новой обшивкой. Красивая. Сергей гордился. Ольга думала, это из зарплаты. Не думала про триста тысяч родительских. Не знала. Теперь знала.
На четвёртый год она почувствовала что-то. Не что-то конкретное. Просто атмосферу. Он стал другим, но изменения были мелкие, почти незаметные: перестал рассказывать про работу, стал беречь телефон, перешёл на молчаливые вечера. Ольга думала, устал. У всех бывает, устают от жизни, от быта, замолкают. Терпела. Ждала, что пройдёт.
Не прошло.
Ушёл в марте. В воскресенье утром. Просто собрал сумку, пока она была в душе, и написал в мессенджере: «Ухожу, прости». Когда она вышла, дверь была закрыта. Сумки не было. Зубной щётки не было. Документов в ящике тоже не было, она проверила сразу.
Первые три дня Ольга не плакала. Не потому что была сильная. Просто не шло. Сидела на кухне по ночам, пила чай «Курманды», смотрела в окно. Думала. Не о нём. О себе. О том, что будет дальше. О том, что у неё хорошая работа, коллеги нормальные, что она давно хотела жить поближе к офису, что всю дорогу тратила полтора часа на дорогу в одну сторону.
На четвёртый день позвонил Борис Леонидович.
— Ольга Александровна? Это по поводу квартиры. Сергей Валерьевич не выходит на связь, а у нас два месяца долг. Девяносто тысяч. Мы договор расторгать будем или как?
Она тогда сказала, что перезвонит. Положила трубку. Встала у окна. Вот тогда, пожалуй, и дошло. Не ипотека. Аренда. Всё эти годы, каждый месяц, деньги уходили чужому человеку. Не на своё. На чужое. А она не знала.
Плакала она именно тогда. Немного, но плакала. Не из-за Сергея. Из-за пяти лет. Из-за синей тарелки и серых стен, которые она красила и считала своими. Из-за ощущения дома, которое оказалось арендованным.
Потом успокоилась. Позвонила в агентство, нашла однушку у работы. Маленькая, пятый этаж, окно выходит во двор, но рядом метро. Подписала договор через неделю. Ключи взяла в пятницу.
Сегодня был вторник. Машина в семь.
Ольга вернулась к работе.
Коробки шли одна за другой. «Книги», «одежда», «кухня мелочи», «документы». Документы она проверила особо: все её бумаги были здесь, паспорт, трудовая, дипломы. Сергей своё взял с собой в воскресенье или потом заходил, она не знала. Его ящик был пуст.
Пакеты с его вещами и вещами Светланы стояли в спальне. Аккуратные, туго завязанные. Не из злости. Просто вещи надо было сложить куда-то. Он не написал, где их оставить. Она написала ему сообщение: «Твои вещи и её вещи в спальне. Скажи, куда везти». Не ответил. Телефон его то отвечал, то нет. Сегодня недоступен. Борис Леонидович пусть сам ищет.
Она поставила последнюю коробку с книгами и огляделась.
Комната стала голее. Стены без картин, полки почти пустые, только несколько чужих книг, которые она оставляла намеренно: Сергей их когда-то покупал, пусть разбирается. На подоконнике засохший цветок в горшке. Алоэ. Она про него забыла, а потом решила не брать: в новой квартире хватит свежего начала, не нужно переносить засохшее.
В коридоре стояли ещё три коробки. В ванной лежали её вещи, ей оставалось собрать последнее: косметику, полотенца, крючки со стены. Мелочи, которые занимают больше времени, чем кажется.
Она поставила чайник. Не потому что хотела чаю. Просто пауза. Тело само нашло привычный жест.
Пока закипал, думала о Тамаре Ивановне.
Та шла сюда уверенная. С рулеткой и блокнотом, с планами про Диму и детскую, с твёрдым знанием, что сын вложил, что им должны, что квартира их. Пять лет она, видимо, жила с этим знанием, рассказывала подругам про ипотеку сына, гордилась. Может, и деньги свои давно записала в уме как долю в квартире. Триста тысяч. Первоначальный взнос.
И всё это время Сергей не поправлял. Не говорил правды. Удобнее так. Родители гордятся, жена не задаёт вопросов, Борис Леонидович получает наличку каждый месяц. Сергей жил в этом мыльном пузыре пять лет и, видимо, думал, что так можно всегда.
Нельзя.
Чайник закипел. Ольга налила кружку, взяла пакетик чая «Курманды», как всегда. Постояла у окна. Дождь шёл уже серьёзно, плотный, осенний. Где-то там под дождём шла Тамара Ивановна с мятым блокнотом и рулеткой в сумке. Ехала домой, и в голове у неё, наверное, крутились одни и те же вопросы. Почему. Зачем. Как он мог.
Ольга не испытывала к ней злости. И жалости тоже не испытывала, или почти. Было что-то похожее на понимание. Тамара Ивановна тоже не знала. Она тоже была обманута. Просто обманута иначе, приятнее. Ей дали ту картинку, которую она хотела видеть, и она охотно в неё поверила.
Но это не делало её хорошим человеком. Ольга помнила эти пять лет отношений со свекровью: мелкие уколы, замечания про недостаточно чисто убранную квартиру, намёки на то, что Ольга могла бы больше заниматься хозяйством и меньше работой. Приходы без звонка. Взгляды на её одежду. Разговоры, в которых Ольга всегда оказывалась немного неправа. Тамара Ивановна умела это делать тихо, как бы между прочим. «Ну, ты, конечно, по-своему, но мы вот всегда...»
Ольга никогда не скандалила в ответ. Не потому что боялась. Просто не видела смысла. Слова в таких случаях не помогают. Помогает время и правда.
Вот они и пришли, оба сразу.
Она допила чай, поставила кружку в раковину. Намылила, сполоснула. Упаковала в бумагу, убрала в коробку с надписью «кухня». Диспенсер щёлкнул, выдав нужную длину скотча.
В ванной работы было на двадцать минут. Она собрала всё быстро: косметику в дорожную сумку, полотенца в пакет. Зубная щётка. Мыло. Кремы, которые стояли на полочке в несколько рядов. Полочку оставила, она была привинчена.
Потом вернулась в спальню. Посмотрела на пакеты с вещами Сергея и Светланы. Написала ещё одно сообщение ему: «Уезжаю сегодня вечером. Если хочешь вещи, приедь до семи. Ключи отдам Борису Леонидовичу». Отправила. Синяя галочка появилась и исчезла. Доставлено. Прочитает или нет, не её забота.
Она закрыла телефон и взяла следующий рулон пупырчатой плёнки.
В комнате оставались три вещи, которые нужно было решить: торшер у дивана, небольшое зеркало в коридоре и коврик у входной двери. Торшер она купила сама, ещё до Сергея. Привезла из родительского дома, потому что нравился. Он будет в однушке у работы, там хорошо встанет у окна. Зеркало тоже её. Коврик общий, серый, невзрачный. Она оставит коврик. Незачем тащить серый коврик в новую жизнь.
Торшер завернула в пупырчатую плёнку основательно, обмотала скотчем, поставила отдельно. Зеркало аккуратно сняла с крюка, обмотала, поставила к стене.
Потом присела на подоконник.
Не потому что устала. Просто на минуту. За окном дождь делал улицу блестящей. Машины ехали медленно, фары в сумерках расплывались в лужах. Окно напротив светилось, там кто-то ходил по кухне. Ольга смотрела не на это, а немного мимо. Думала о том, что завтра утром она проснётся в новой квартире. Там пока ничего нет, кроме матраса и одной сумки с самым необходимым, которую она отвезла заранее. Кружка, чайник, одеяло. Ей нравилась эта мысль. Минимум вещей, много места. Начать с минимума и посмотреть, что на самом деле нужно.
Однажды в детстве она переехала с родителями из одного города в другой. Было ей тогда лет девять. Они жили в гостинице две недели, пока искали квартиру. Ольга спала тогда на раскладушке и каждый вечер перед сном думала: интересно, как будет. Не боялась. Просто ждала с любопытством. Что-то похожее она чувствовала и сейчас. Не радость, но и не печаль. Ожидание. Любопытство.
Позвонила мама.
— Оля, ты как? Ты ела сегодня?
— Ела.
— Что ела?
— Мама, всё нормально.
— Машина во сколько?
— В семь. Не беспокойся.
— Может, я приеду помогу? Или Коля приедет?
— Не надо, мам. Там немного. Справлюсь.
— Ты уверена?
— Уверена.
— Ну смотри. Позвони потом. Как устроишься.
— Позвоню.
Ольга убрала телефон. Мама не спрашивала про Сергея. Умная женщина, знала, когда не надо. Спросит потом, когда всё уляжется. Или не спросит. Просто будет рядом, как всегда.
Коля, младший брат, уже написал в первый день: «Оля, если надо чего, я сразу». Вот и всё, что нужно было сказать. Не «расскажи», не «как так вышло», а «если надо». Ольга ответила: «Спасибо. Пока справляюсь». Он написал: «Ок. Я тут». И замолчал. Отличный брат.
Она спустилась с подоконника, взяла диспенсер и последнюю коробку. «Личное» написала на ней маркером. Сюда шли мелкие вещи, накопившиеся за пять лет: фотографии, которые она всё равно хотела взять, блокноты с записями, пара книг, которые перечитывала. Письма от подруги Наташи, они переписывались ещё от руки, лет пятнадцать назад. Ольга хранила их в коробке из-под обуви.
Положила коробку из-под обуви в картонную коробку, заклеила. «Хрупкое» не написала: письма не хрупкие. Написала просто: «Оля».
Поставила к остальным.
Теперь комната была почти пустой. Диван, который она не берёт. Стол, который не её. Полки, которые были тут до них и останутся после. На полу след от ковра, чуть светлее паркета: пять лет они ходили мимо, а под ковром паркет не выгорел. Ольга посмотрела на этот след. Как отпечаток.
В коридоре хлопнула дверь снизу. Соседи. Ольга подумала, что не попрощалась с соседями. Неловко. Или нет, нормально. Они особо и не общались. Здоровались в лифте, иногда перекидывались парой слов в ситуациях, когда без этого не обойтись. Ни больше ни меньше. Городская жизнь.
Она прошла в коридор, обулась, накинула куртку. Проверила карман. Ключи от новой однушки лежали там, маленькие, на простом кольце. Она взяла их ещё в пятницу, но до сегодняшнего вечера не вынимала из кармана. Просто знала, что они там, и этого было достаточно.
Телефон завибрировал.
Незнакомый номер. Она взяла.
— Ольга Александровна? Это Борис Леонидович. По поводу квартиры.
— Да, добрый вечер.
— Сергей Валерьевич не отвечает. Мне нужно понять ситуацию. Вы когда освобождаете?
— Сегодня вечером. Машина в семь. Я всё заберу, ключи оставлю в почтовом ящике.
— В почтовом? А кому?
— Вам. Скажите номер ящика.
Короткая пауза.
— Двадцать два, — сказал Борис Леонидович. — Хорошо. А с Сергеем... он объявится?
— Не могу сказать.
— Понятно. Значит, с него долг.
— С него. Я свою часть плачу регулярно, это он задолжал. Посмотрите в квитанциях, у меня всё чисто.
— Знаю, знаю. Вы всегда платили. Он последние два месяца... — Борис Леонидович помолчал. — Ладно. Разберёмся. Вы съезжаете, и то хорошо. По-человечески.
— Всего хорошего.
— И вам.
Она убрала телефон. Борис Леонидович был нормальный мужик, лет шестидесяти, звонил всегда вежливо, никогда не заходил без предупреждения. Квартиру сдавал честно, без фокусов. Ему теперь разбираться с Сергеем, это неприятно, но это его работа.
Ольга вернулась в комнату, ещё раз оглядела её. Три коробки стояли у стены. Диспенсер на подоконнике. Рулон пупырчатой плёнки, почти весь использованный. И блокнот. Дерматиновый, Тамары Ивановны. Упал на пол, когда та комкала страницу. Ольга подняла его, положила на подоконник.
Посмотрела на него.
Внутри был виден скомканный листок с планами: «большая комната», «детская», «шкаф». Чужие планы на её бывшую квартиру. Ольга могла бы открыть, посмотреть. Не стала. Не интересно.
Блокнот остаётся. Не её.
И квартира не её. И эти стены, и запах, и след от ковра на паркете. Всё не её. Пять лет это было условно её, понарошку её, арендованно её. Теперь стало ясно.
Она подняла одну коробку, отнесла к двери. Потом вторую, третью. Зеркало поставила аккуратно, торшер рядом. Сумку с личными вещами повесила на плечо.
Телефон показал 18:47.
Тринадцать минут.
Она написала водителю: «Буду у подъезда через пять минут».
Ответил сразу: «Еду».
Ольга взяла ключи от этой квартиры, двушки, которая никогда не была её, подержала в руке секунду. Потом положила на полку у входа. Борис Леонидович сказал, ключи в ящик. Но один комплект пусть лежит здесь. Для Сергея. Вдруг придёт за вещами.
Хотя, скорее всего, не придёт.
Открыла дверь.
Дверь за свекровью уже давно захлопнулась под шум дождя, и дождь никуда не делся, всё так же шёл за окном. Ольга взяла первую коробку и вышла на лестничную площадку. Лифт был свободен, она нажала кнопку первого этажа. Поехала вниз. В зеркале лифта увидела себя: коробка в руках, сумка на плече, куртка расстёгнута. Волосы собраны, лицо спокойное. Немного усталое. Обычное лицо обычной женщины, которая переезжает.
На улице было сыро и прохладно. Дождь не прекращался. Ольга поставила коробку под навес у входа, вернулась за следующей. Три ходки. Потом зеркало, потом торшер. Водитель уже ждал, синяя «Газель», выдвинул трап.
— Много вещей? — спросил он.
— Нет. Немного.
— Одна переезжаете?
— Одна.
Он кивнул, начал грузить коробки. Работал молча, быстро. Ольга помогала. Всё уместилось легко: она не удивилась. Когда уходишь без лишнего, места хватает.
Напоследок она поднялась обратно.
В квартире стало совсем пусто. Коридор без зеркала казался длиннее. В комнате остались диспенсер со скотчем на подоконнике и блокнот Тамары Ивановны рядом с ним. Ольга взяла диспенсер. Потом посмотрела на блокнот, оставила его.
Прошла по квартире последний раз. Кухня: пусто, только один стакан на полке, который она не взяла, потому что он был общий. Спальня: два пакета в углу. Пакет «С.» и пакет «Св.». Ванная: чисто. Коридор: пусто.
Она закрыла дверь. Вставила ключ снаружи, чтобы убедиться, что закрыто. Закрыто. Потом спустилась к почтовому ящику номер двадцать два, опустила ключи через щель. Металлический звук внутри.
Вышла на улицу.
Водитель стоял у машины, ждал.
— Готовы?
— Готова.
Она залезла в кабину. Машина тронулась. Ольга смотрела в окно на знакомую улицу: магазин на углу, где они покупали хлеб, кафе, в которое заходили раз или два, остановка. Всё мелькнуло и ушло назад. Потом пошли незнакомые улицы, потом знакомые по-другому: те, которые она видела каждый день по дороге на работу. Чем ближе к центру, тем плотнее машины, ярче огни.
Новая однушка была на четвёртом квартале от офиса.
Когда подъехали, водитель начал выгружать коробки, Ольга помогала. Подъезд был чистый, лифт работал. Они подняли всё за два раза.
Ольга открыла дверь своим ключом.
Квартира пахла свежей штукатуркой и немного краской. Пустая. Матрас в углу, сумка с самым необходимым у окна. Свет от уличного фонаря падал косо через чистое стекло.
Водитель поставил последнюю коробку.
— Всё?
— Всё. Спасибо.
— Удачи вам.
Он ушёл. Ольга закрыла дверь на замок. Постояла в тишине. Квартира была маленькая, меньше той, прежней. Но она была её. Не арендованная в чужом смысле: она сама подписала договор, сама будет платить, и это будет её долг, её жильё, её решение.
Она поставила диспенсер со скотчем на подоконник. Там ему и место, пока коробки не разобраны.
Потом достала телефон. Посмотрела: ни одного сообщения от Сергея. Телефон всё ещё недоступен. Борис Леонидович свяжется с ним сам, это уже не её вопрос. Тамара Ивановна будет ждать звонка от сына, который неизвестно когда объявится. Дима так и не получит детскую комнату в чужой квартире.
Ольга убрала телефон.
Потом опустилась на матрас, прямо в куртке. Сняла только кроссовки. Легла на спину, посмотрела в потолок. Потолок был ровный, белый, без трещин.
Хороший потолок.
Она подумала: надо купить нормальную кровать. Небольшую, деревянную. И стол. И одну хорошую лампу. Не много, просто достаточно.
Подумала о том, что утром пойдёт на работу пешком. Двадцать минут, она проверяла по карте. Мимо парка, через маленький рынок. Можно будет покупать там хлеб по дороге.
Подумала, что надо позвонить маме, она обещала.
Достала телефон. Набрала.
— Оля? Ты как?
— Всё. Приехала. Устроилась.
— Хорошо там?
— Хорошо, мам. Тихо.
— Ты одна?
— Одна.
Небольшая пауза.
— Ну и хорошо, — сказала мама просто. — Поспи.
— Поспи.
Ольга убрала телефон в карман куртки, где лежали ключи от этой квартиры. Ключи от новой однушки. Маленькие, на простом кольце. Она взяла их в руку, подержала немного. Потом положила рядом на матрас.