Есть такие дворы в центре Москвы — не парадные, не туристические, а свои. С лавками, на которых одни и те же люди сидят одни и те же вечера. С кошками, которых все знают по именам. С соседями, про которых давно всё понятно, но всё равно интересно.
Тем вечером сидели долго. Кто-то принёс кофе в термосе, кто-то — печенье, которое никто особо не ел. Разговор сам собой вышел на Нину Васильевну со второго этажа.
Нина Васильевна никогда не унывала. Это было заметно всегда, но особенно — в ноябре 2008-го, когда умер её сын. Коленька пил давно, все знали, она делала вид, что нет. Сердце. Похороны назначили на следующий день.
В тот же вечер она постучала к соседке с третьего. Та открыла — Нина Васильевна уже в пальто, с сумочкой, собранная.
— Завтра едем со мной.
— Куда?
— На похороны. Коленьку хоронят.
Соседка выдавила что-то про работу, про то, что не отпросилась заранее, что соболезнует.
— Да брось. — Нина Васильевна махнула рукой. — Он в очень приличной компании работал. Там такие мужики будут. Ты оденешься нормально, накрасишься — и всё, познакомишься с кем-нибудь. Давно пора уже.
Она говорила это совершенно искренне. Без злого умысла. Она правда хотела помочь.
На похороны соседка не поехала. Нина Васильевна не обиделась — через неделю уже рассказывала во дворе, что там познакомилась с каким-то вдовцом из Марьино. Перспективный, говорит, мужчина. Только далеко живёт.
Пока это всё рассказывали, через двор прошёл мужчина с белым лабрадором. Высокий, седой, в капюшоне, в телефоне. Поравнялся с кошачьими мисками у третьего подъезда — и на ходу, почти не глядя, пнул одну ногой. Миска улетела в кусты. Лабрадор посмотрел на хозяина. Хозяин не поднял глаз от телефона.
— Каждый вечер, — сказала одна из женщин. Без интонации. Просто констатация.
Разговор покатился дальше — на врачей, на поликлиники, на всё это. Галя вспомнила историю про Солянку, которую рассказывала уже раз пять, но её всё равно слушали.
В конце восьмидесятых она работала в организации с хорошим соцпакетом — и среди прочего полагалась ведомственная поликлиника где-то в районе Солянки. Не районная — другая. С ковровыми дорожками, с живыми цветами на подоконниках, с врачами, которые смотрели поверх очков и говорили медленно, с достоинством.
Галя попала туда осенью с бронхитом.
Настоящим — температура, кашель, ночью не спала. Врач осмотрел, побил пальцами по спине, поспрашивал. Всё чинно, накрахмаленный халат, золотые запонки. Выписал рецепт.
В аптеке дали упаковку — венгерская, красивая, с витиеватым шрифтом. Галя открыла вкладыш. Весь текст на венгерском. Ни слова по-русски.
Решила: взрослый человек, разберусь. Выпила одну таблетку перед сном.
Ночью стало так плохо, что она минут двадцать лежала и решала — вызывать скорую или само пройдёт. Прошло само, еле-еле.
Утром позвонила подруге, которая преподавала в университете дружбы народов. Та нашла венгерского аспиранта. Молодой парень пришёл, взял вкладыш, начал читать. Читал, читал, потом поднял глаза: это от давления. Вообще не от кашля.
Галя поехала в поликлинику.
Врач принял её в той же позе — за столом, очки на носу, руки сложены. Галя объяснила. Он взял рецепт, посмотрел. Взял вкладыш, тоже посмотрел. Помолчал секунд пять.
— Ну не пейте.
И отодвинул всё это в сторону. Приём окончен.
— Дорожки, цветы, запонки, — говорит Галя каждый раз, заканчивая эту историю. — «Ну не пейте». Всё.
Смеялись. Потом помолчали немного.
Мужик с лабрадором возвращался обратно. На этот раз остановился у газона, достал из кармана деревянный колышек — заострённый, сантиметров тридцать — и аккуратно воткнул в землю у скамейки. Лабрадор сел рядом и смотрел на хозяина с искренним уважением.
— Маленькая собака напорется, — сказала та же женщина, что и раньше. — Каждый вечер вытаскиваю.
Никто ничего не добавил. Тут Марина говорит — а я вам про пятницу не рассказывала?
Про пятницу не рассказывала.
Это было недели три назад, часов в одиннадцать вечера. Марина шла из магазина с пакетом и бутылкой «Байкала» в руке. У арки лежал мужчина — не двигался, глаза закрыты. Рядом стояла женщина и громко объясняла всем вокруг, что ему плохо, нужна скорая, все вокруг бессердечные.
— Давайте я позвоню, — говорит Марина.
Женщина посмотрела на неё. Что-то в этом взгляде было уже не про скорую.
— А ты вообще кто такая?
— Живу здесь.
— Живёт она здесь, — сказала женщина в воздух, как будто кому-то докладывала. — Понаехавшая киргизка в центре живёт, представляете.
Марина в центре жила с рождения. Но объяснять это было некому.
Дальше женщина разошлась — про понаехавших, про то, чьё это всё, про Марину лично. Марина молчала, смотрела. В какой-то момент женщина сделала шаг вперёд.
— Чё, дура? Тебя о-ть, что ли?
Марина посмотрела на бутылку в своей руке. Полтора литра, стекло, почти пустая. Подняла глаза.
— Смотри, кто кого.
Они стояли так секунды три.
И тут мужчина, который умирал, резко сел. Живой, нормальный, просто пьяный. Обвёл всех взглядом.
— Лен, пошли.
Лена посмотрела на Марину. Марина посмотрела на Лену. Лена пошла.
Марина зашла в подъезд, поднялась домой, поставила бутылку на стол. Потом долго смотрела в окно.
Во дворе было тихо. Лавки пустые. У третьего подъезда белел лабрадор — без хозяина, сам по себе, нюхал кусты.