— Ты чего коробки достала?
Артём стоял в дверях кухни, в одних носках, со стаканом недопитого чая. Света не обернулась. Она клеила скотчем дно коробки, прижимала пальцем, где не липло.
— Съезжаю я, Артём.
Он помолчал. Поставил стакан на подоконник, чай качнулся и чуть не выплеснулся.
— Что значит съезжаю.
— Значит собираю вещи и уезжаю. Миша уже у мамы.
Она сказала это ровно, как говорят про погоду или про то, что кончился хлеб. Руки не дрожали. Голос не срывался. Она сама удивлялась этому спокойствию, три дня назад ещё не верила, что оно придёт.
— Света. Подожди. Давай поговорим нормально.
— Я нормально и говорю.
Из-за стены послышались шаги. Раиса Михайловна передвигалась по квартире с особенным звуком: не шла, а как будто ставила ноги с намерением, каждый шаг чуть тяжелее, чем нужно. Света это поняла месяца через три после её приезда.
Свекровь появилась в кухне в своём домашнем халате, розовом, с обтрёпанными манжетами. Волосы убраны, глаза быстрые.
— Что за коробки? — сказала она и голос у неё был такой, как будто она уже всё знала, просто хотела услышать вслух. — Опять ты эти коробки, Света. Мишенька вернётся, у ребёнка истерика будет.
— Миша не вернётся сюда, Раиса Михайловна.
Короткая пауза. Свекровь посмотрела на сына. Артём смотрел на пол.
— Артём, ты объяснишь мне, что происходит в твоём доме?
— Мам, подожди.
— Я восемь месяцев жду, — сказала она, и это прозвучало так, что непонятно было, на кого это направлено.
Света отложила скотч и пошла в спальню. Коробок было шесть. Три уже собраны вчера, пока Раиса Михайловна ездила, как она сказала, «к подруге». Света тогда быстро, почти без мыслей, перебирала полки, откладывала своё от чужого. Чужого оказалось много. Своего, как выяснилось, совсем немного.
Она брала вещи с полки и думала о том, что это началось не восемь месяцев назад, а раньше. Просто восемь месяцев назад оно получило адрес.
Раиса Михайловна приехала в октябре, когда Мише было десять месяцев. Позвонила в воскресенье вечером и сказала:
— Артёмчик, я тут подумала. Вам же трудно. Дай помогу пока, поживу немного.
Артём обрадовался. Света стояла рядом и слышала через трубку мамин голос, и у неё внутри что-то сжалось коротко, как бывает, когда наступаешь не туда.
Немного. Это слово было ключевым, и именно его потом никто не вспоминал.
Первую неделю Раиса Михайловна действительно помогала. Варила суп, гуляла с Мишей, давала Свете поспать лишний час. Света тогда была в таком состоянии, когда благодарна любому, кто просто берёт ребёнка на руки. Она работала из дома, редактировала тексты для сайтов, деньги небольшие, но стабильные. Артём работал на стройке прорабом. Ипотека была сто двадцать тысяч в месяц, и это давило постоянно, как камень под лопаткой.
На второй неделе свекровь переставила посуду.
— Так удобнее, — сказала она. — Кастрюли должны быть под рукой.
Света переставила обратно. На следующий день всё опять было не на своих местах.
Потом начались супы. Раиса Михайловна варила борщ и щи, и это было хорошо, это правда было хорошо. Но однажды она бросила в суп лимон. Просто так, по привычке, или не подумала, или не запомнила. Света скривилась, отставила тарелку, и это не укрылось от свекрови.
— Что не так?
— У меня аллергия на лимон, Раиса Михайловна. Я говорила.
— Говорила, не говорила. Я не запомнила.
Это было правдой, но в тоне правды не было. В тоне было что-то другое, что-то, что говорило: я не обязана запоминать твои капризы.
С тех пор лимон появлялся в еде раза три или четыре. Каждый раз Раиса Михайловна смотрела виновато, разводила руками. Каждый раз Света молчала и не ела.
Потом был эпизод с ангиной. Миша заболел в декабре, температура под тридцать восемь, горло красное. Света не спала двое суток, меняла компрессы, поила морсом. Раиса Михайловна заглядывала в комнату, смотрела, качала головой.
— Надо было правильно одевать на прогулке.
Света сказала:
— Его одевали правильно.
— Я ничего не говорю. Просто.
Просто. Это слово у свекрови тоже было любимое.
Когда Мише стало лучше и Света наконец легла спать, Раиса Михайловна прошла по коридору с табуреткой, переставила её с места на место прямо под стеной спальни. Раз. Другой. Грохот был такой, как будто что-то упало. Света вскочила, выбежала, Миша заплакал.
— Ой, — сказала Раиса Михайловна. — Не рассчитала. Ты спи, спи.
Артём тогда спал, не слышал ничего.
Был ещё эпизод с соседкой. Соседку звали Нина Петровна, шестьдесят лет, жила через площадку, иногда брала у Светы соль или муку. Они были не дружны, но нейтральны, что в многоквартирном доме редкость.
Однажды Света столкнулась с ней у лифта и Нина Петровна сказала, немного смущённо:
— Ты прости, я не лезу. Но раз уж встретились. Твоя свекровь говорила про тебя. В лифте. Мы ехали вместе. Она сказала, что ты не следишь за ребёнком и у тебя всегда бардак. Я не знаю, зачем она мне это говорила.
Света стояла и смотрела на кнопки лифта.
— Спасибо, что сказала.
— Я не хотела, чтобы ты не знала. Понимаешь.
— Понимаю.
Дома она ничего не сказала ни Артёму, ни Раисе Михайловне. Просто положила это в какую-то внутреннюю папку, где уже лежало про лимон, про табуретку и про суп. Папка пополнялась медленно, но верно.
Артём про всё это знал частично. То есть знал, что бывает напряжение, что мама иногда лезет не туда, что Свете трудно. Но он умел разговаривать о любой проблеме так, что она становилась меньше.
— Ну она старается. Ты же видишь.
— Вижу.
— Она привыкнет к вашему распорядку.
Восемь месяцев прошло. Не привыкла.
Квитанции Света нашла случайно.
Раиса Михайловна уехала к подруге, Артём был на объекте. Миша спал после обеда, и Света зашла в комнату свекрови, потому что там иногда оставались детские вещи, Миша затаскивал туда игрушки. Она нашла кубики под кроватью и уже уходила, когда увидела бумаги на столике. Не специально. Просто белый уголок торчал из-под телефона.
Она взяла. Посмотрела.
Это были квитанции о переводах. Получатель: Колосов Сергей Дмитриевич. Она сразу вспомнила: Сергей, младший сын Раисы Михайловны, от второго мужа. Жил в другом городе, учился на каком-то заочном, про него говорили мало и как-то осторожно. Артём однажды сказал, что тот «немного потерянный», и больше к теме не возвращался.
Суммы в квитанциях были разные. Пять тысяч. Восемь. Три. И одна крупная, двадцать четыре, с пометкой «за октябрь».
Она сфотографировала всё на смартфон. Положила бумаги точно так, как лежали. Вышла, закрыла дверь.
Потом сидела на кухне и пила чай, который быстро остыл. Думала не про деньги, точнее, не только про них. Думала про то, что свекровь живёт у них восемь месяцев. Что они дали ей комнату, кормят её, платят за коммунальные услуги. Что пятнадцать тысяч, которые Раиса Михайловна получала от них каждый месяц «на продукты», судя по квитанциям, уходили не на продукты.
Пятнадцать тысяч. Это была цифра, которую Артём предложил сам, когда мама приехала. Сказал: «Надо ей давать хоть что-то, она же помогает». Света тогда кивнула. Пятнадцать тысяч на продукты казались разумными. Только они потом регулярно докупали продукты сами. И Света помнила, как в марте Раиса Михайловна сказала, что нужны деньги на какое-то лекарство, и Артём дал ещё три тысячи наличными, не спросив.
Света открыла смартфон. Пересмотрела фотографии. Их было семнадцать штук.
Она завела отдельную папку, назвала её «ремонт», чтобы если кто увидит, не зацепился. Перенесла туда все семнадцать.
Потом встала, поставила чайник заново. За окном шёл дождь, Миша ещё спал, и в квартире было тихо так, как она давно не слышала.
Брелок в виде домика появился у неё ещё до переезда в эту квартиру. Деревянный, маленький, покрытый лаком, с крошечным красным сердечком, вырезанным в окошке. Подруга Катя привезла из какого-то города, где была в командировке, сказала: «Тебе. На новое жильё». Света носила его на ключах от первого дня, как получили ипотеку.
За восемь месяцев этот брелок стал чем-то вроде точки опоры. Странно говорить про кусок дерева, но она иногда сжимала его в кулаке, когда было особенно тяжело. Когда Раиса Михайловна снова «забывала» купить гречку, хотя список лежал на холодильнике. Когда свекровь разговаривала с Мишей и в разговоре как бы мимоходом говорила: «Мама тебя не слышит, мама занята, а бабушка всегда рядом». Когда поздно вечером, когда Света уже была в кровати, Раиса Михайловна начинала греметь посудой, потому что «не могла спать и решила убраться».
Брелок лежал в кармане. Света держала его и не говорила ничего лишнего. Просто дышала.
Артём видел часть этого. Не всё, но часть. И всегда находил объяснение.
— Она немолодая уже, Свет. У неё свои привычки.
— Восемь месяцев. Привычки не меняются, я понимаю. Но уважение к чужому распорядку.
— Она уважает.
— Артём. Она сказала соседке, что у меня бардак и я не слежу за Мишей.
Артём нахмурился.
— Ты серьёзно?
— Нина Петровна сама пришла сказать. Ей было неловко, но она сказала.
— Я поговорю.
Он говорил. Раиса Михайловна плакала, говорила, что её не так поняли, что она сказала совсем другое, что она вообще только хотела объяснить, как ей трудно видеть, когда невестка нервничает. Артём возвращался к Свете и говорил:
— Она говорит, её не так поняли.
Света смотрела на него и не отвечала.
В мае она позвонила своей маме.
Мама жила в двадцати минутах на машине, в однушке, одна, с пятнистым котом Федей. Работала бухгалтером, была человеком немногословным и точным. Она никогда не говорила «я же предупреждала» даже когда предупреждала.
— Мам. Можно Миша будет у тебя пожить немного?
— Когда?
— Со следующей недели. Может, недели три.
Пауза.
— Ты что-то задумала.
— Я вещи собираю.
Ещё одна пауза. Потом мама сказала:
— Приезжай сегодня, поговорим.
Они сидели на маминой кухне, пили чай, Миша ползал по полу с Федей. Мама слушала. Не перебивала, не охала, не качала головой. Просто слушала.
Света рассказала про квитанции.
Мама взяла чашку обеими руками.
— Он знает?
— Артём? Нет.
— Ты скажешь?
— Да. Но не сейчас. Сначала уйду.
Мама кивнула. Не сказала: правильно ли это. Не сказала: а вдруг ты ошибаешься. Просто кивнула.
— Миша будет у меня столько, сколько нужно.
— Спасибо, мам.
— Не за что.
Они ещё помолчали. За окном ходил трамвай, Федя уснул у Миши на коленях, Миша трогал его ухо маленькими пальцами.
— Ты не плачешь, — сказала мама.
— Нет.
— Это хорошо.
— Или плохо.
— Нет, — сказала мама. — Это хорошо. Слёзы потом. Сейчас голова нужна.
Мишу она отвезла к маме в среду утром. Собрала его вещи, игрушки, запас детского йогурта, которые он любил. Свекровь спала. Артём уехал в шесть утра на объект.
Она надела Мише куртку, зашнуровала ботиночки, взяла его на руки. Он обнял её за шею и сказал «мама» своё протяжное, на два слога, как всегда говорил утром, когда был сонный и добрый.
— Едем к бабушке, — сказала она. — К другой бабушке.
Он не возражал.
В машине она включила ему мультики с телефона. Дорога была знакомая, пятнадцать светофоров и один длинный перекрёсток, где всегда пробка. Она знала каждый метр.
У мамы она пробыла два часа. Обед приготовили вместе, уложили Мишу спать. Мама не спрашивала ни о чём. Только когда Света уходила, сказала:
— Завтра?
— Завтра.
— Позвони.
— Позвоню.
Она вернулась домой в половине второго. Раиса Михайловна была на кухне, перебирала что-то в шкафчике. Обернулась.
— Где Миша?
— У моей мамы.
— Зачем?
— Погостить.
Раиса Михайловна закрыла шкафчик.
— Странно как-то. Без предупреждения.
— Я его мама, — сказала Света. — Я решаю, где ему быть.
Она прошла в спальню. Достала коробки, которые держала в кладовке. Начала собирать.
Вечером приехал Артём.
Он ещё в коридоре увидел коробки, спросил, она ответила. Дальше было то, что было: он стоял в дверях кухни со стаканом, она клеила скотч, пришла Раиса Михайловна.
Теперь Света стояла в спальне, смотрела на полку с книгами. Её книги, штук двадцать, стояли вперемешку с артёмовыми и несколькими, которые привезла свекровь. Она брала каждую, смотрела на обложку, откладывала в коробку или ставила обратно.
Артём пришёл за ней.
— Света. Давай ты остановишься. Просто скажи мне, что случилось.
— Много всего.
— Но конкретно. Что последнее.
Она обернулась. Посмотрела на него. Артём был высокий, чуть сутулился, в последний год у него появились тёмные круги под глазами от недосыпа и работы. Она помнила его другим, четыре года назад, когда они познакомились, он тогда хохотал с открытым ртом и жестикулировал, когда рассказывал что-то смешное. Сейчас он редко хохотал.
— Я нашла квитанции, — сказала она.
Он замер.
— Какие квитанции.
— Переводы. Твоей маме на карту, и дальше она переводила Сергею. Там десятки тысяч, Артём. Только то, что я нашла.
Молчание было длинным. Где-то в кухне звякнула ложка о чашку.
— Когда ты нашла.
— Месяц назад.
Он смотрел на неё. Она видела, как он перебирает что-то внутри, как в памяти перещёлкиваются какие-то моменты.
— Ты месяц молчала.
— Собирала папку.
— Зачем папку.
— Чтобы понимать, что я не придумываю.
Артём сел на край кровати. Провёл ладонью по лицу.
— Это не значит. Это же не значит, что надо уходить.
— Это один эпизод. Не первый и не последний. Я просто дошла до точки.
— Какой точки. Света, мы восемь лет вместе.
— Артём. Я устала.
Слово «устала» было маленьким, но оно лежало там, где раньше лежало что-то другое. Что-то, что держалось на общем кредите, на Мишиной улыбке, на вере в то, что он разберётся, он же видит.
Он не видел.
Или видел, но не хотел выбирать.
В кухне голос свекрови стал громче. Раиса Михайловна говорила по телефону, и это был тот тон, который Света научилась распознавать: тихий внешне, но с накачанным внутренним давлением. Как будто человек говорит спокойно, но на самом деле готовится к чему-то.
Через несколько минут она появилась в дверях спальни.
— Артём, ты будешь смотреть, как она разбирает квартиру?
— Мам.
— Нет, я серьёзно. Она везёт ребёнка к своей маме, не предупредив, теперь коробки. Это нормально?
Света продолжала снимать книги с полки. Раиса Михайловна вошла, встала посередине комнаты.
— Света. Я с тобой разговариваю.
— Я слышу вас.
— Ты слышишь. Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты разрушаешь семью. Ребёнку год и восемь, ему нужен отец рядом, он должен расти с обоими родителями.
Света положила книгу в коробку. Взяла следующую.
— Я восемь месяцев помогаю вам. Я встаю с Мишей по ночам, я готовлю, я убираю.
Мимо, подумала Света. Это всё мимо. Но пусть говорит.
— И при этом ни слова благодарности. Артём, ты слышишь?
— Мам, подожди.
— Что подожди? Она уходит с ребёнком, и я должна подождать?
Света закрыла коробку.
— Раиса Михайловна. Я не собираюсь обсуждать это с вами.
— Вот как. А с кем ты будешь обсуждать? С мамой своей? Она тебя и науськала небось.
— Мама не знала, что я ищу квитанции.
Пауза. Тихая, неожиданная.
— Какие квитанции, — произнесла Раиса Михайловна, и в её голосе появилось что-то новое. Не страх, нет. Что-то похожее на быстрый перерасчёт.
— Переводы Сергею. За эти восемь месяцев. Из тех пятнадцати тысяч, что мы давали на продукты.
— Ты рылась в моих вещах.
— Я заходила за Мишиными игрушками. Они лежали на виду.
Раиса Михайловна выпрямилась. Посмотрела на сына.
— Артём. Ты это слышишь? Ты понимаешь, что она нас с тобой рассорить хочет?
— Мам. — Артём поднял голову. — Это правда? Деньги уходили Серёге?
— Это мои деньги, я имею право.
— Мы давали их на продукты.
— Я и покупала продукты. Просто если оставалось.
Света взяла следующую коробку. Внутри было тихо, ровно. Она думала: интересно, сколько «оставалось». Пять тысяч? Восемь? Те двадцать четыре, одним переводом, в октябре?
— Оставалось по десять тысяч из пятнадцати? — спросила она. — Каждый месяц?
— Не по десять.
— По сколько?
— Это не твоё дело.
— Эти деньги я зарабатывала.
— Ты зарабатывала, — Раиса Михайловна повысила голос. — Ты зарабатываешь копейки со своими текстами. Артём вас кормит.
— Мы оба работаем.
— Артём работает, а ты дома сидишь с ребёнком и кнопочки нажимаешь. И ещё смеет считать чужие деньги.
— Они не чужие.
— Хватит!
Это сказал Артём. Оба замолчали. Он встал, прошёл к окну, постоял спиной к ним, потом обернулся.
— Мам. Ты переводила деньги Серёге из того, что мы тебе давали?
— Он учится. Ему нужно.
— Мам. Да или нет.
— Артём, не надо так со мной разговаривать.
— Мам. Ответь.
Раиса Михайловна скрестила руки. Посмотрела в сторону.
— Серёже нужно было на учёбу. Вы живёте, у вас всё есть, ипотека, квартира. А он один в чужом городе.
— Мы тебе давали на продукты.
— Ну и давали. Я тоже трачу не только на себя. Мать я ему или нет?
— Ты и мне мать, — сказал Артём тихо.
— Ты не нуждаешься.
— А мы нуждаемся, — сказала Света, и это не было обвинением. Просто факт. — У нас ипотека сто двадцать в месяц. У нас ребёнок. Я работаю, он работает. Мы давали тебе пятнадцать тысяч, потому что хотели помочь, а не потому что у нас много лишнего.
Раиса Михайловна посмотрела на неё.
— Твои пятнадцать тысяч, — сказала она, и что-то в ней как будто сорвалось, как срывается крышка с кастрюли, — твои пятнадцать тысяч это копейки. Серёже на учёбу надо, а вы с нытьём своим. Копейки, и нытьё с этими коробками.
Тишина была очень длинной.
Артём смотрел на мать.
Раиса Михайловна, кажется, сама почувствовала, что перешла черту. Она переступила с ноги на ногу.
— Я не это имела в виду.
— Именно это, — сказал Артём. Голос у него был странный, ровный, как будто из него вынули что-то объёмное и осталась только твёрдость.
Света закрыла последнюю коробку. Наклеила полоску скотча. Отлепилась спиной от стены.
— Света, — сказал Артём. — Подожди. Я разберусь.
— Знаю, что разберёшься.
— Она уйдёт. Я скажу ей уйти.
— Артём.
— Я серьёзно. Хватит. Я скажу ей сегодня.
— Я слышу тебя.
— Значит что? Ты всё равно уходишь?
Она посмотрела на него. На его усталое лицо, на тёмные круги, на то, как он стоит у окна и, кажется, сам не понимает, что руки у него сжаты в кулаки.
— Артём. Ты говорил «разберусь» в январе. И в феврале. И в марте, когда я тебе рассказала про соседку.
— Сейчас другое.
— Да, другое. Сейчас она сказала это вслух, и ты услышал. Но я это понимала уже давно.
— Ты могла сказать.
— Я говорила.
Он молчал. Она видела, что он ищет, что возразить, и не находит.
— Я не ухожу от тебя навсегда, — сказала она. Не для того, чтобы его утешить. Просто потому что это была правда. — Мне нужно выйти из этой квартиры и выдохнуть. Может, ты разберёшься. Может, нет. Я не знаю.
— Мы можем поговорить нормально?
— Сейчас нет.
Раиса Михайловна стояла у двери, смотрела. Она была похожа сейчас на человека, который нажал кнопку, не зная, что за ней, и теперь стоит и смотрит на результат.
— Артём, — сказала она. — Не дай ей уйти.
— Мам. Замолчи, пожалуйста.
Первый раз за восемь месяцев.
Раиса Михайловна вышла. В коридоре было слышно, как она закрыла дверь своей комнаты, не хлопнула, а именно закрыла, аккуратно, что было как-то хуже, чем хлопнуть.
Света взяла две коробки. Артём взял две. Они вышли в коридор.
— Я помогу снести.
— Хорошо.
Они стояли у лифта. Лифт шёл долго, на старых домах всегда долго. Света держала коробку и смотрела на кнопку, на которую нажала, на цифру «один». Где-то глубоко внутри что-то дрожало, но это было не то дрожание, которое бывает перед слезами. Скорее как перед прыжком.
— Где ты будешь жить, — спросил Артём.
— У мамы пока.
— Долго?
— Не знаю.
Он кивнул. Переступил с ноги на ногу. Лифт шёл.
— Она уйдёт из квартиры, — сказал он. — Я говорю серьёзно. Не завтра, но скоро.
— Я слышу тебя, Артём.
— Ты не веришь.
— Я устала верить в «разберусь».
Лифт пришёл. Двери открылись. Света зашла, он за ней. Они спустились молча, вышли на улицу, погрузили коробки в её машину. Артём закрыл багажник.
— Я позвоню, — сказала она.
— Да.
— С Мишей можно видеться. В любое время, я не запрещаю.
— Я знаю.
Он стоял у машины. Она обошла, открыла водительскую дверь. Он смотрел на неё, она видела это краем глаза, но не оборачивалась.
Она уехала. В зеркале было видно, как он стоит у подъезда и не двигается. Потом перекрёсток, и его не стало видно.
Дорога была знакомая. Пятнадцать светофоров и один длинный перекрёсток, где всегда пробка. Там она постояла три минуты, смотрела прямо перед собой. Рядом стояла фура с неразборчивой надписью. Светофор переключился. Она поехала.
Мама открыла дверь раньше, чем Света позвонила в звонок. Наверное, смотрела в глазок или слышала лифт.
— Заходи.
— Подожди, коробки надо.
— Завтра.
— Мам.
— Сегодня зайди просто.
Она зашла. В квартире пахло едой и немного котом. Федя вышел из комнаты, потёрся о ноги, ушёл обратно. Из детской доносился звук мультика: Миша ещё не спал, хотя время было уже позднее.
— Он хорошо себя вёл?
— Отлично. Ел всё подряд. Ходили в парк.
— Хорошо.
— Поешь?
— Нет. Устала.
— Чай?
— Чай можно.
Они сидели на кухне. Мама поставила перед ней кружку, себе налила тоже. Федя пришёл, лёг на стул рядом, свернулся.
— Ну?
— Уехала.
Мама кивнула.
— Как он?
— Не бежал за машиной, если ты об этом. Стоял у подъезда.
— Это уже что-то.
— Что-то, — согласилась Света.
Из детской выполз Миша в пижаме. Он дошёл до кухни, поднял руки, мама взяла его на колени. Он потыкал пальцем в кружку, спросил:
— Чай?
— Чай. Горячий, нельзя.
— Горько?
— Горячо.
— А, — сказал он с пониманием, которого у него ещё быть не могло, но которое у него уже было.
Мама переглянулась со Светой через его голову.
— Мама, — сказал Миша. Потянул Свету за рукав.
— Я тут, я тут.
— Едем?
Вот так он всегда: утром спрашивал «едем?» потому что они всегда куда-то ехали, всегда было движение. Она раньше думала: откуда это в нём. Теперь, наверное, понимала.
— Едем, — сказала она.
— Куда?
Мама смотрела на неё и молчала.
Света подняла Мишу на руки. Он уткнулся носом ей в шею, вздохнул, начал засыпать прямо так. Она сидела, держала его, чувствовала его тяжесть.
В кармане лежал брелок в виде домика. Она не вынимала его, просто знала, что он там.
— Мама, — сказала она, — скажи Мише, что мы едем смотреть новый дом.
Мама взяла кружку. Посмотрела на внука, на дочь.
— Едем, Мишенька, — сказала она тихо. — Мы едем смотреть новый дом.
Миша уже спал.
Света нажала бы кнопку первого этажа, если бы был лифт. Но лифта здесь не было. Была кухня, запах еды, спящий ребёнок на руках, и за окном начинался рассвет, которого она не ждала и не загадывала. Он просто начинался. Как начинается всё, чему не давали имени заранее.
Она улыбнулась. Впервые за долгое время её улыбка не была вымученной.