Взгляд, брошенный на гравюру Пиранези, иногда дает больше для понимания истории, чем многотомный трактат. Его «Темницы» легко принять за архитектурные фантазии. Но ведь это ещё и картография распадающегося времени, где лестницы ведут в никуда, а арки громоздятся друг на друга без всякой видимой цели. Кажется, именно так ощущал себя человек позднего Просвещения, внезапно осознавший, что он живет не в череде разрозненных комнат, именуемых «историями» (Geschichten), а в едином, гулком и бесконечно сложном здании Истории (Geschichte). Клаустрофобность этого здания, его величие и его неумолимость — вот главное интеллектуальное открытие рубежа XVIII и XIX веков. Мы до сих пор не можем из него выйти, да, честно говоря, и не хотим.
И это одна из самых странных и значимых интеллектуальных перемен Нового времени. Ещё раз вдумайтесь: был момент, когда люди перестали видеть вокруг себя множество историй и начали говорить об Истории. Именно так — с большой буквы, как о некоем едином процессе, внутри которого оказались все живущие.
Сегодня это кажется настолько естественным, что почти не замечается. Мы говорим об «историческом развитии», об «исторической эпохе», о «ходе истории». Но еще в XVIII веке подобный язык не был очевидностью. Иногда крупные изменения начинаются с едва заметных движений языка. Немецкий историк понятий Райнхарт Козеллек обращал внимание на то, что в немецком языке произошел примечательный сдвиг: вместо Geschichten — «историй» во множественном числе — возникает Geschichte в единственном числе. На первый взгляд перед нами лишь грамматическая деталь. На деле же речь идет об одной из самых глубоких трансформаций европейского исторического сознания.
Представим человека середины XVIII века. Для него существуют истории отдельных народов, городов, династий, войн, церквей. Они могут пересекаться, могут влиять друг на друга, но не обязательно складываются в единую картину. Мир похож на библиотеку, где книги стоят рядом, но не образуют одного романа.
К началу XIX столетия возникает другое ощущение. Теперь все эти разрозненные повествования становятся главами одной книги. Более того, появляется убеждение, что существует скрытая связь между событиями, разделенными пространством и временем. История перестает быть просто рассказом о прошлом. Она становится процессом, рекой, дорогой из прошлого в будущее.
Козеллек связывал этот сдвиг с фундаментальными изменениями европейского опыта времени. В своей знаменитой работе «Прошлое будущее» (Vergangene Zukunft) он показал, что между серединой XVIII и серединой XIX века возникает новый режим историчности. Люди начинают воспринимать будущее как нечто принципиально отличное от прошлого. Мир уже не воспроизводит вечные образцы. Он изменяется.
Это трудно переоценить.
Для античного историка важнейшим источником смысла часто служил пример. Прошлое учило настоящему. История была «учительницей жизни» — historia magistra vitae. Но если будущее обещает быть новым, если оно не похоже на прошлое, тогда сама функция истории меняется. Она больше не просто хранит примеры. Она должна объяснять изменения.
В каком-то смысле XIX век изобрел не только Историю, но и историческое время.
Здесь стоит вспомнить Французскую революцию. Многие исследователи — от Франсуа Фюре до самого Козеллека — отмечали, что революционный опыт резко ускорил восприятие времени. Современники чувствовали, что живут внутри гигантского перелома. Старый мир рушился буквально на глазах.
Любопытно читать письма и мемуары той эпохи. Их авторы постоянно говорят о новизне происходящего. Им кажется, что они стоят на границе времен. Подобное чувство существовало и раньше, но никогда еще не становилось столь массовым.
Именно в этой атмосфере рождается идея единой мировой истории.
Конечно, ее истоки можно найти раньше — например, у Вико или Гердера. Однако в начале XIX века она получает совершенно иной статус. Теперь история мыслится как универсальный процесс, охватывающий все человечество.
Отсюда возникает еще одна характерная особенность нового исторического сознания. Если существует единая история, значит, все люди оказываются включенными в общий временной поток. Они могут находиться на разных стадиях развития, но предполагается, что все принадлежат одному историческому миру.
Это убеждение имело далеко идущие последствия — не только научные, но и политические.
Ведь если все человечество движется в рамках одного процесса, появляется возможность сравнивать общества между собой, выстраивать шкалы развития, говорить о прогрессе, отсталости, модернизации. Многие интеллектуальные конструкции XIX века выросли именно из этой предпосылки.
Однако особенно интересным оказывается вопрос о том, что именно должен изучать историк в новом мире.
В 1822 году Вильгельм фон Гумбольдт публикует трактат «О задаче историка» (Über die Aufgabe des Geschichtsschreibers). Сегодня этот текст читают не так часто, как труды Ранке или Гегеля, но его значение трудно переоценить.
Гумбольдт предлагает мысль, которая звучит почти современно. Историка интересуют не только сами события. Важнее то, что связывает события между собой.
Задумаемся на минуту. Битва, договор, восстание, смерть монарха — все это отдельные факты. Но почему они образуют историю? Что превращает множество эпизодов в осмысленное целое?
Гумбольдт отвечает: историк должен искать внутреннюю связь явлений.
События подобны островам, выступающим над поверхностью моря. Настоящий предмет исследования находится между ними и под ними. Не сами точки на карте, а структура, соединяющая точки. Сегодня мы называем её: движущие силы истории.
В этом месте возникает почти метафизический оттенок. История начинает восприниматься как некая скрытая реальность, существующая за отдельными происшествиями. Конечно, речь не идет о мистике. Скорее о поиске закономерностей, формообразующих принципов, внутренних единств.
Именно этот подход окажет огромное влияние на историографию XIX века.
Пожалуй, именно тогда историки начинают особенно активно конструировать большие исторические целостности. Они ищут эпохи, цивилизации, культуры, стили.
Интересно, что многие привычные нам категории оказываются сравнительно поздними изобретениями.
Возьмем Ренессанс.
Кажется, будто люди всегда знали о существовании эпохи Возрождения. Но это иллюзия. Как показал Эрвин Панофский, а позднее Питер Бёрк и другие исследователи, современное представление о Ренессансе складывается преимущественно в XIX веке. Огромную роль сыграла книга Якоба Буркхардта «Культура Возрождения в Италии» (1860).
Буркхардт описывал Ренессанс не просто как последовательность событий. Его интересовала историческая индивидуальность эпохи. Он стремился уловить ее характер, атмосферу, стиль существования.
Так появляется новый тип исторического объекта.
Средневековье, Ренессанс, Барокко, Просвещение — все это уже не просто хронологические обозначения. Это целостные миры.
Конечно, сами границы таких миров всегда условны. Споры о начале и конце Ренессанса продолжаются до сих пор. Но важно другое: историки XIX века научились мыслить крупными культурными образованиями.
Они словно увидели за деревьями лес.
Хотя, возможно, метафора не совсем удачна. Иногда именно лес заставлял забывать о деревьях.
Ведь новая историческая перспектива имела и свою цену. Стремление обнаружить большие закономерности нередко приводило к чрезмерным обобщениям. Индивидуальное растворялось в коллективном. Человек превращался в носителя эпохи и даже хуже — в марионетку пресловутой "среды".
Не случайно позднейшие историки будут неоднократно критиковать подобный подход. В XX веке микроистория, история повседневности, история отдельных сообществ во многом возникнут как реакция на господство крупных исторических нарративов.
Но прежде чем осуждать XIX век за его любовь к грандиозным конструкциям, стоит вспомнить масштаб поставленной задачи.
Перед историками впервые открылся мир, воспринимаемый как единое историческое пространство. Им нужно было придумать язык для описания этого мира.
И они нашли два особенно влиятельных понятия — культуру и стиль.
Оба концепта выполняли интегрирующую функцию.
Культура позволяла увидеть связь между искусством, религией, политикой, повседневностью. Стиль обнаруживал общую форму в самых разных проявлениях жизни. Архитектура, литература, философия, одежда, государственные институты начинали рассматриваться как части единого культурного организма.
В этом отношении XIX век был веком синтеза.
Иногда кажется почти невероятным, насколько сильной была вера в существование исторических целостностей. Достаточно открыть работы Ранке, Буркхардта, Дройзена или позднее Дильтея. Их тексты проникнуты убеждением, что за разнообразием фактов скрывается некое единство исторической жизни.
И все же самое любопытное заключается в другом.
Этот концептуальный переворот до сих пор определяет наше мышление.
Когда мы говорим о Средневековье, мы используем категории, во многом сформированные историками XIX века. Когда обсуждаем культурные эпохи, национальные истории или исторический прогресс, мы продолжаем мыслить в пространстве понятий, возникших тогда.
Даже попытки отказаться от больших нарративов обычно ведутся на языке, который был создан эпохой больших нарративов.
Есть в этом нечто почти борхесовское.
Мы живем внутри библиотеки понятий, которые сами считаем естественными. Но стоит присмотреться — и обнаруживается, что многие из них имеют дату рождения. Они появились в определенный момент, в результате конкретных интеллектуальных усилий.
История как единый процесс — одна из таких идей.
И, возможно, самая влиятельная.
Поразительно, что ее торжество совпало с эпохой, когда европейцы начали осознавать беспрецедентное разнообразие человеческих обществ. Казалось бы, чем больше различий открывается взгляду, тем труднее говорить об одном общем пути. Но произошло обратное. Именно столкновение с множеством миров породило стремление увидеть за ними единую Историю.
Хотя сегодня мы отчётливо слышим за каждым большим историческим полотном тихий шум бесчисленных Geschichten — отдельных историй, которые никогда окончательно не исчезали. Они лишь научились прятаться внутри Истории.
Концептуальный сдвиг, описанный Козеллеком, был актом колоссального творческого насилия. Мы изобрели Историю как божество, чтобы не сойти с ума от вида бесконечных обломков прошлого. Мы создали концепции «культуры» и «стиля», чтобы превратить кладбище документов в упорядоченную библиотеку. Забавно, но факт: этот интеллектуальный переворот, столь убедительно описанный на материале немецкой мысли, отразился и в самой "материи" нашего мышления. Когда мы сейчас говорим «это неисторично», мы даже не осознаем, что это утверждение не имеет смысла за пределами того самого концептуального сдвига. Для человека 1750 года не существовало «неисторичного», существовало лишь неверное, недолжное, безнравственное.
В конце концов, эта история создания Истории оказывается глубоко ироничной. Мы постулировали движение, но заточили его в статичные «эпохи». Мы постулировали единство, но порезали его на периоды. Мы сделали всех современниками, но рассадили их по тюрьмам культур и стилей. И, может быть, самое поразительное здесь то, что сам миф об этом сдвиге — от множественных историй к единственной — является нашим собственным (я имею ввиду историков), глубоко историцистским способом придать смысл нашему ремеслу. Мы сбежали из Пиранезиевой темницы лабиринтов, чтобы запереть себя в пропорциональной, ясной и, возможно, совершенно вымышленной анфиладе Гегеля. И единственный по-настоящему честный вопрос, который остаётся историку, звучит так: кто же я в этот момент — исследователь или творец? И ждёт ли читатель от меня правды факта или правды нашего собственного, неизбежно современного, чувства стиля? Тиканье часов в тишине кабинета звучит как насмешливый, ускользающий ответ самой Geschichte.
Задонатить автору за честный труд
Приобретайте мои книги в электронной и бумажной версии!
Мои книги в электронном виде (в 4-5 раз дешевле бумажных версий).
Вы можете заказать у меня книгу с дарственной надписью — себе или в подарок.
Заказы принимаю на мой мейл cer6042@yandex.ru
«Последняя война Российской империи» (описание)
«Суворов — от победы к победе».
Мой телеграм-канал Истории от историка.