В двадцать лет у Гули Королёвой уже были кино, Артек, развод родителей, ночной обыск у отчима, ранний брак, маленький сын, эвакуация и фронт под Сталинградом.
Её помнили не как Марионеллу Королёву – так звучало её полное имя, – а как Гулю. Девочку из "Четвёртой высоты", книги, на которой выросло несколько поколений школьниц.
Но за легендой была не бронзовая героиня. Была живая девчонка: смешная, упрямая, очень домашняя в письмах к отцу и совсем взрослая там, где взрослеть пришлось слишком рано.
Собака Эрна
До Сталинграда была съёмочная площадка: холодная вода, болото, дубли, взрослые команды и животные, которые не всегда понимали, что от них хотят. В "Дочери партизана" Гуля играла Василинку, а рядом с ней снималась собака Эрна.
Эрна должна была вести девочку к лошади, появляться вовремя и слушаться команд. Вместо поводка Гуля привязывала к ней свой платок. На экране всё это выглядело естественно, но за кадром стояли репетиции, мокрая земля и попытки поймать нужный дубль.
Одна сцена должна была быть особенно печальной. Василинка стояла у портрета умершей матери, и Гуле надо было плакать. Чтобы вызвать слёзы, она держала у лица лук. Камера была готова, взрослые замерли, прозвучало "Начали!" – и Эрна бросилась к Гуле и вцепилась зубами в её юбку.
Собака вспомнила другую сцену, где ей как раз полагалось хватать одежду. Портрет, лук, слёзы и серьёзные лица взрослых разом превратились в сорванный дубль.
Съёмки дали Гуле известность, но не прошли даром. После холодной воды, дождя и болот у неё начались ревматизм и гнойный отит. Учёба тоже сбивалась: пока другие сидели за партами, она ездила на съёмки, а потом лечилась и догоняла программу.
После фильма её хвалили, но Гуля писала отцу не как маленькая звезда:
"Дорогой пусинька, пожалуйста, не думай, что я зазнаюсь... Знаю, что я играла плохо, и уж очень много меня чествуют за это..."
Позже ей предложили новую картину, но съёмки сорвались, и она этому обрадовалась. Режиссёр ей не подошёл: Гуля писала отцу, что не понимает его и не живёт тем, что он ей объясняет.
После "Дочери партизана" Гуля попала в Артек. Это был не просто лагерь у моря после удачного фильма. Рядом с ней оказались дети, о которых писали газеты и говорила вся страна: Мамлакат Нахангова, Рубен Ибаррури, Барасби Хамгоков.
Они были детьми, но вокруг них уже ходила взрослая слава. У одного – громкая фамилия, у другой – трудовой рекорд, у третьего – история, которую можно было рассказывать на линейках и печатать в газетах. Гуля со своей Василинкой тоже оказалась в этом кругу и со многими подружилась.
Варюша, Пылыпка и два дома
Родители Гули развелись. В знаменитой книге об этом ни слова. Отец остался в Москве, мать уехала сначала в Армению, потом на Украину. Гуля часто писала отцу, приезжала к нему в Москву.
У отца появилась новая жена – актриса Варвара Метлина. Для Гули она стала Варюшей. У матери появился новый муж – украинский композитор Филипп Козицкий, которого дома быстро стали называть Пылыпкой.
В другой семье на этом месте легко началась бы война бывших супругов, но здесь всё было совсем не так, родители остались в действительно хороших отношениях. Мать могла писать бывшему мужу тепло, Варвару называть милой и дорогой. Пылыпка не остался чужим взрослым человеком. Его имя стало домашним: не Филипп Козицкий, композитор и музыковед, а Пылыпка.
Надины туфли и Гулины босоножки
В "Четвёртой высоте" есть сцена с девочкой Надей. Та пишет Гуле драматическое письмо, просит поговорить наедине, просит не показывать записку другой девочке. Гуля выходит на лестницу, готовая к разговору, а Надя сидит на ступеньке без туфель и показывает одноклассницам обновку.
Туфли лакированные, с кисточками, каблук "стаканчиком". Надя хвастается, что лак не треснет, хоть по воде ходи. Девочки рассматривают туфли, разговор о дружбе рассыпается, и Гуля уходит обратно в коридор.
В повести эта сцена работает жёстко: Надя занята собой, красивой обувью и тем, какое впечатление производит. А в письмах самой Гули появляется совсем другая история.
Она просит отца купить ей ленинградские босоножки с венским каблучком и сразу ограничивает цену: "рублей за 20, не больше". Она рисует эти босоножки в письме, а потом сама смеётся над рисунком: "На смех курам".
В другом письме уже не мечта о покупке, а радостный отчёт:
"Пусинька, сшили мне пальто "реглан", купили в Торгсине носочки, сшили платьице из той красной материи, что мы купили в Москве, оно вышло очень хорошенькое, купили две пары туфель – одни белые на резиновой, а другие коричневые – кожаные".
Пальто с модным кроем, красная материя из Москвы, платьице, белые туфли, коричневые кожаные, босоножки с венским каблучком – всё это надо было купить, сшить, дождаться, вписать в семейные деньги и немедленно описать отцу.
Красивые вещи нравились обеим девочкам – и моднице-Наде из книги "Четвертая высота", и реальной такой сознательной Гуле.
Письма к "пусиньке"
Отец жил в Москве. Гуля с матерью – сначала в Армении, потом на Украине. Связь держалась письмами, и в этих письмах он был не Владимир Данилович, а "пусинька".
Она писала ему про кино, покупки, болезни, деньги, обувь, Москву и обычные домашние заботы. Когда мать лежала с плевритом, Гуля писала за неё:
"Мама лежит, у нее плеврит, я письмо пишу за нее. Она очень волновалась, что ты прислал 50 руб., ведь у тебя у самого, вероятно, ничего нет..."
"Мы очень волнуемся, не болен ли ты. Спасибо за сахар, он еще у нас тянется".
"Страшно жалко, что галоши, о которых ты так хлопотал и заливал, оказались малы. Ботинки в галоши не влезают, так что я не хожу гулять, а доктор велел".
Рядом с просьбами для себя всё время возвращалась забота о нём: "Напиши, нашел ли себе ботинки..."
А потом – тоска по Москве: "Пусинька, хочется в Москву, к тебе, я так по тебе соскучилась, как никогда..."
Подарок маме и Мцыри
В письмах к отцу Гуля могла за несколько строк пройти путь от обновок к семейной бухгалтерии. Перед маминым днём рождения она спрашивала:
"Папочка, посоветуй, что мне купить маме к 31 декабря (31 у нее день рождения), пусик, как ты думаешь, что. И где мне на это деньги достать?"
Подарок ещё не куплен, а вопрос уже упирался в рубли. Потом она сама откажется от лишней траты и решит, что лучше что-нибудь вышить.
В этих же письмах есть совсем другой поворот – разговор о Мцыри. Отец спрашивал, считает ли она его героем. Гуля отвечала резко:
"Ты спрашиваешь, считаю ли я Мцыри героем? Я тебе отвечу, что нет. Он хотел на родину, он рвался туда, он как бы хотел пожертвовать собою за свою родину, но ведь он этим ее не спас, и эта жертва была, по-моему, совершенно ни к чему".
Тогда это был просто разговор отца и дочери о книге.
Ночью пришли из НКВД
В 1938 году в дом пришли из НКВД. Был обыск. Гулиного отчима Пылыпку забрали.
Козицкого потом отпустили, он вернулся в профессию и прожил до 1960 года. Но в ту ночь никто не знал, чем всё закончится.
С Алексеем Пятаковым у Гули всё началось на вечере.
По воспоминаниям, он сам сказал о себе почти с вызовом: "прокажённый". За этой фразой стояла фамилия. Его отец, Георгий Пятаков, был крупным партийным деятелем, недавно репрессированным. В те годы от таких семей старались держаться подальше, дополнительных объяснений не требовалось.
Гуля не отошла в сторону. Она ответила просто:
"У нас прокаженных нет".
И увела его танцевать.
После этого он проводил её домой. Потом они стали видеться каждый день. Юная Гуля, парень с опасной фамилией, вечер, танец и фраза, после которой он перестал быть для неё "сыном того самого Пятакова" и стал Алексеем.
Телеграмма из ЗАГСа
Осенью 1940 года отец получил телеграмму, в которой всё уже было решено:
"Расписались в ЗАГСе. Целуем Гуля, Алексей".
Никаких длинных объяснений. Никакой осторожной подготовки к разговору или просьбы благословить. Просто короткое сообщение из взрослой жизни, в которую Гуля вошла сама. Ей было восемнадцать.
Алексей Пятаков учился вместе с ней в Киевском гидромелиоративном институте. В справочных биографиях его потом назовут жертвой сталинских репрессий и членом семьи "изменников Родины". Но для Гули тогда он был не строчкой в чужом деле, а Алёшей, парнем, которого она выбрала.
Свадьбу всё-таки устроили. Родители, по воспоминаниям, не поскупились на угощение. Но праздник быстро потерял красивый вид: Алексей напился так, что его пришлось увести в комнату Гули.
Так начался этот брак – не с торжественной семейной сцены, а с неловкости, стыда и жениха, которого уводят с собственного праздника.
Дальше всё быстро пошло не туда, получилось совсем не так, как могло мечтаться в восемнадцать лет. Гуля уже не писала о новой жизни как о счастливом начале. Сохранилась её фраза – жёсткая, взрослая, без жалости к себе:
"Надо завоевать себе право на жизнь и смыть то пятно, которое наложил своим поведением на меня Алексей".
В этих словах слышна не обида девочки. Скорее, это злость человека, которого втянули в чужой позор.
Алексей пережил Гулю на тридцать лет. Он прошёл через репрессии, был освобождён и реабилитирован в 1956 году, умер в Киеве в 1972-м. В воспоминаниях о его дальнейшей жизни появляются Норильск, вторая семья, брак с подругой Гули Клавдией Донской и алкоголь.
Аркадий Казанский и путаница вокруг Гулиного брака
В личной истории Гули есть место, где документы, семейная память и повесть "Четвёртая высота" расходятся.
С Алексеем Пятаковым связана телеграмма о браке, его фамилия появляется в письмах и воспоминаниях. Но рядом с этой линией существует другая: в биографиях Гули упоминают Аркадия Н. Казанского, студента того же Киевского гидромелиоративного института. По этой версии, в октябре 1940 года Гуля вышла за него замуж, а вскоре он погиб на фронте.
Именно с этой версией лучше всего сходится имя её сына. Мальчика звали Александр Аркадьевич Королёв-Казанский.
В "Четвёртой высоте" муж Гулиной героини погибает на войне. Возможно, в этом образе отразился не Алексей Пятаков, а Аркадий Казанский. Тем более что период брака с Пятаковым в повести фактически не описан, а у матери Гули в воспоминаниях есть фраза, что "её муж учился в военной школе".
Но полной ясности здесь нет. Остались обрывки: Пятаков, Казанский, телеграмма, отчество сына, книжный образ погибшего мужа. Из этих обрывков видно одно: личная жизнь Гули была сложнее и больнее, чем аккуратная линия из героической повести.
Саша
Саша родился в эвакуации, в Уфе.
Молодая женщина, которой едва исполнилось двадцать, уже успела быть женой, пережить распад первого брака, стать матерью и снова оказаться перед выбором, куда идти дальше.
А дальше она пошла на фронт.
"Очень жалею, что не взяла с собой платьице"
На фронт Гуля уходила уже матерью маленького Саши. Его оставили с бабушкой Зоей Михайловной, а она добилась отправки в часть Николая Бирюкова: сначала ординарцем, потом санинструктором.
В письмах сразу появился новый быт: форма, сапоги, палатки, передовая, раненые. Ещё недавно она писала отцу про босоножки с венским каблучком и платье из красной материи, а теперь жаловалась совсем иначе:
"Очень жалею, что не взяла с собой какое-нибудь платьице: все время быть в форме очень тяжело, особенно в сапогах..."
"Ведь здесь живешь минутами"
Саша в письмах быстро стал Ежиком и Ежулькой. Гуля спрашивала о нём не общими словами, а жадно, по мелочам: что говорит, как растёт, есть ли фотография.
"Что Ежик говорит? Пишите о нем побольше. Обязательно сфотографируйтесь и пришлите мне карточку".
Потом пришли его каракули. Гуля обрадовалась, но карточку всё ещё ждала:
"Очень обрадовалась Ежулькиным каракулям. Жду с нетерпением карточки Ежа. Но вы все собираетесь, собираетесь... Вы все же поспешите. Ведь здесь живешь минутами".
Дома можно было собираться, откладывать, искать удобный день для фотографии. На фронте это "потом" сжималось до невозможности. Карточка сына становилась вещью, которую надо получить сейчас, пока письмо дошло, пока есть минута открыть конверт, пока можно увидеть лицо ребёнка хотя бы на снимке.
Для Гули это было отдельной болью: ребёнок растёт не рядом, его нельзя каждый день видеть, нельзя самой услышать первое слово, нельзя просто взять на руки.
Машина по передовой
Гуля писала, что всё время гоняет на машине по передовой, забирает раненых, а в минуты затишья читает бойцам стихи.
Её прежний актёрский опыт никуда не исчез. Просто зрительный зал сменился землянкой, палаткой, машиной, передовой. Она могла вытаскивать раненых, а потом в короткой паузе читать вслух или петь.
К обстрелам тоже пришлось привыкать. Сначала под бомбёжками было не по себе, потом она уже писала об этом почти буднично. Надо было ехать, искать раненых, перевязывать, возвращаться и снова ждать команды.
"Посылаю вам свою рожу"
После одного горячего боя Гуля отправила домой фотографию и подписала:
"Посылаю вам свою рожу. Только вы не пугайтесь, я, ей богу, не такая страшная".
Потом добавила:
"Этот снимок сделан после одного очень горячего боя. Но, как видите, у меня далеко не изможденный вид. Я думала, на мою полноту хоть бой подействует. Ничего подобного! Никакого впечатления!"
После боя она пишет не про доблесть и не про страдания, а про "рожу" и полноту. Отправляет домой себя живую: усталую, невыспавшуюся, после горячего боя, но всё ещё способную шутить.
"Золотой человек"
Однажды в письме к отцу появилась тема, о которой Гуля явно не знала, как начать.
"Есть, папулька, у меня один вопрос. Как тебе и писать, не знаю. Любит меня наш командир. Надо прямо сказать: золотой человек. Я его очень уважаю как человека, ценю и люблю как командира... и все…"
Командир был хорошим человеком. Гуля писала об этом прямо: уважает, ценит, любит как командира. Но дальше стояло короткое "и все".
Потом она всё-таки поговорила с ним:
"Как ни трудно мне было его обижать, но все же я ему сказала, что я его не люблю, но хорошим товарищем, боевым другом всегда буду..."
На фронте, среди раненых, машин, приказов и палаток, у неё оставалась обычная человеческая неловкость: хороший человек любит, а ответить тем же нельзя. Она не стала тянуть, жалеть, обещать лишнее. Оставила ему уважение, товарищество и боевую дружбу.
Фамилию она не назвала. Можно только предполагать, кто это был. В 780-м стрелковом полку, где служила Гуля, командиром был Иван Фёдорович Хохлов. Рядом с её фронтовой историей появляется и майор Хамза Сафинович Манапов – тогда заместитель командира полка, позже связанный с представлением Гули к награде.
Высота 56,8
Последний бой был у высоты 56,8, под Сталинградом.
Гуля выносила раненых с поля боя. В источниках называют около пятидесяти бойцов и командиров, которым она оказала помощь и которых вытаскивала из-под огня.
Когда погиб командир, она пошла в атаку вместе с бойцами. Потом писали, что первой ворвалась в окопы противника и гранатами уничтожила группу немецких солдат и офицеров. Была смертельно ранена.
Санинструктор Зинаида Сачкова потом вспоминала:
"Когда я ее перевязала, немцы приблизились так, что мне приходилось отстреливаться. Под конец я выстрелила дымовой шашкой и бросила в них гранату. Под прикрытием дыма, мы стали отходить. Гуля крепко держалась за мой рукав. Иногда приходилось ползти, у меня каску несколько раз сбивало, а ушанку я надела на Гулю. Я старалась довести ее до сарая, который и теперь стоит недалеко от ее могилы. Гуля просила меня петь и даже пыталась сама подпевать "Темную ночь" и "Распрягайте, хлопцы коней". Гуля вела себя мужественно. Ни одного слова, ни одной жалобы на ранения и боль.
Я посадила ее к себе на колени и держала в полусидячем положении. Видимо, пуля задела сосуды около сердца, и ей стало тяжело дышать. Я плакала, а она меня утешала. Мечтали дойти до Берлина:
– После войны поедем в Москву, к папке с Сашей, походим по Красной площади, потом поступим в мединститут, будем учиться на хирурга. Зинок, если тебе будет трудно, приходи к папке, он у меня хороший. Встретит, как родную... Все время до самой смерти она была в сознании и говорила, говорила..."
Память
После гибели Гули отец передал в музей её письма, документы, фотографии и личные вещи.
Среди них был браслетик из роддома, волосы после первой стрижки и первый заработанный рубль.
Обычно такие вещи хранят начало жизни. Потом человек взрослеет, ошибается, влюбляется, заводит детей, меняет города, теряет людей, снова что-то начинает. У Гули на всё это не было десятилетий.
Сейчас двадцать лет часто считают почти детством: ещё поиск себя, учёба, первая работа, первая неудачная любовь. У Гули в этом возрасте уже была целая взрослая судьба – с ошибками, ребёнком, войной, письмами домой и последним боем.
И потому в её истории цепляет не только подвиг. Цепляет то, сколько жизни успело поместиться в эти двадцать лет.
Послесловие
Книгу "Четвёртая высота" любили миллионы. Для многих это была не просто книга из школьного списка, а та самая повесть, после которой Гуля Королёва оставалась в памяти навсегда – как будто знакомая девочка, почти подруга, только из другого времени.
В 2019 году книгу снова переиздали. В новом издании были фотографии из семейного архива и музея "Сталинградская битва", часть снимков напечатали впервые.
И в том же году вышла книга Елены Ракитиной "Всё о Гуле Королёвой. Письма, воспоминания". В ней собраны письма Гули, её рисунки, выдержки из дневника отца, воспоминания тех, кто знал её лично, и почти сто фотографий и документов. Архив сохранила жена Гулиного сына Саши – Ежика.
Хорошо, что "Четвёртую высоту" снова можно открыть, а рядом с ней – письма, фотографии и воспоминания о живой Гуле. Значит, её будут помнить не только те, кто вырос с этой книгой, но и те, кто прочтёт её впервые.
Вечная память!