Ольга сидела на кухне и смотрела, как дочь ходит по комнате взад-вперёд. Марина явно готовилась к важному разговору — несколько раз начинала говорить и замолкала, потом снова начинала.
— Мам, ну ты сама подумай логически, — наконец выдала она, останавливаясь у окна. — Зачем тебе в старости такая большая квартира? Ты тут бродишь, как в музее.
Ольга поставила чашку с чаем на блюдце. За окном моросил октябрьский дождь, по стеклу медленно стекали капли.
— Я здесь живу тридцать лет, Мариночка.
— Ну и что с того? — дочь развернулась, скрестив руки на груди. — Людям свойственно меняться, переезжать. Ты же сама говорила, что устаёшь убирать такую большую квартиру.
— Говорила. Но я не собираюсь переезжать.
Марина вздохнула с таким видом, будто объясняет что-то совершенно очевидное не очень сообразительному ребёнку.
— Мам, давай по фактам. Тебе пятьдесят шесть. Папы уже давно нет. Ты одна в огромной квартире. А мы с Женей и двумя детьми ютимся в двушке, Максим с беременной женой вообще снимает однушку. Ты же сама видишь, как нам тяжело.
Ольга налила себе ещё чаю. Рука немного дрожала, но она старалась этого не показывать. Разговор, которого она боялась последние полгода, всё-таки начался.
— Марина, я в курсе ваших жилищных условий. Но это не значит, что я должна отдать свою квартиру.
— Мы не просим отдать просто так! — дочь подошла ближе, села напротив. Лицо у неё было напряжённое, настойчивое. — Мы всё продумали. Найдём тебе хорошую однокомнатную квартиру, в приличном районе. Представляешь, как тебе будет легко? И убирать меньше, и коммунальные платежи в два раза ниже, и вообще уютнее как-то.
Ольга слушала и чувствовала, как внутри всё холодеет. Она смотрела на дочь и понимала — Марина уже всё решила. Осталось только уговорить мать.
— А эту квартиру вы между собой как делить собираетесь? — спросила она тихо.
Марина на секунду замялась, потом быстро ответила:
— Ну, мы с Максимом обсудили... Логичнее, чтобы она досталась мне. У меня двое детей, понимаешь? А у Макса пока один будет. Ему мы поможем с арендой или с первым взносом на ипотеку, а я сюда перееду.
— То есть ты уже с братом договорилась, как мою квартиру делить будете?
— Мам, ну не говори так! — Марина нахмурилась. — Это же справедливо! Я старшая, у меня больше семья, детям учиться скоро, им комнаты нужны отдельные...
— Марина, послушай меня внимательно, — Ольга выпрямилась на стуле, посмотрела дочери прямо в глаза. — Я никуда не переезжаю. Это мой дом. Здесь я прожила с вашим отцом почти тридцать лет. Здесь вас растила. Здесь каждый уголок мне дорог.
Марина уже не скрывала раздражения.
— То есть ты отказываешься нам помогать? Своим детям?
— Я не отказываюсь помогать. Я отказываюсь отдавать квартиру.
— Но она же всё равно нам достанется! — голос дочери сорвался на крик. — Рано или поздно! Какая вообще разница, сейчас или когда ты... ну, в общем, потом!
Ольга почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Дочь даже не замечает, что говорит. "Когда ты умрёшь" — вот что она хотела сказать. И для неё это просто вопрос времени и удобства.
— Разница в том, Марина, что сейчас я жива, — сказала она медленно, отчеканивая каждое слово. — И имею полное право жить там, где хочу. В своей квартире. Которую мы с твоим отцом двадцать лет в ипотеку выплачивали.
Марина резко встала, схватила сумку.
— Знаешь что, мама? Ты эгоистка. Думаешь только о себе.
Она вышла, громко хлопнув дверью. Ольга осталась сидеть на кухне, глядя в окно. Дождь усилился. По стёклам текли потоки воды, размывая городские огни в серое месиво.
Когда мужа не стало пять лет назад, Ольга думала, что не переживёт.
Первые месяцы после похорон она ходила по квартире как во сне. Три комнаты казались огромными, пустыми, наполненными гулким эхом одиночества. Она и правда думала тогда о переезде — слишком много воспоминаний, слишком больно.
Но потом поняла, что воспоминания — это всё, что у неё осталось от совместной жизни. И если она уедет отсюда, то предаст эти тридцать лет. Предаст его.
Квартиру они купили молодыми, в девяносто пятом году, когда Марине было два года, а Ольга только узнала, что беременна Максимом. Взяли в ипотеку на двадцать лет — сумасшедшие деньги по тем временам. Отказывали себе во всём: не ездили в отпуска, не покупали новую одежду, не ходили в рестораны. Копили каждую копейку, чтобы платить взносы.
Выплатили досрочно, за пятнадцать лет. Муж тогда открыл бутылку шампанского, которую они хранили специально для этого момента.
— Оль, мы сделали это! Квартира наша! — он обнимал её, смеялся, кружил по комнате.
Дети тогда были подростками. Марине шестнадцать, Максиму тринадцать. Они радовались вместе с родителями, хотя, наверное, не до конца понимали масштаб события.
Теперь эта квартира была всем, что осталось у Ольги.
И дети хотели, чтобы она от всего этого отказалась. Переехала в какую-то чужую однушку. Просто так. Потому что "им нужнее".
Максим позвонил через неделю после Марининого визита.
— Мам, можно к тебе заехать? Поговорить надо.
Ольга сразу поняла, о чём разговор. Видимо, сестра с братом всё-таки обсудили стратегию.
Сын приехал вечером, с пакетом пирожных из кондитерской, где Ольга любила покупать эклеры. Села уже готовая приманка — мол, я помню, что ты любишь, я заботливый.
Они сели на кухне. Максим рассказывал о работе, о беременной жене Кате, о том, как они ждут ребёнка и как это волнительно. Ольга слушала, кивала, но в душе уже тревожилась...
И вот оно:
— Мам, ты знаешь, что мы квартиру снимаем. Это большие деньги, понимаешь? А скоро ребёнок, расходы вырастут...
— Максим, к чему ты ведёшь?
Он замялся, потёр ладонями колени.
— Мам, я думал... может, ты поможешь нам с деньгами? Ну, на первоначальный взнос по ипотеке. Хотя бы тысяч триста. Мы бы тогда сами ипотеку потянули, но первый взнос — это камень преткновения.
Ольга посмотрела на сына. Тридцать лет, взрослый мужчина, скоро станет отцом. А ведёт себя как подросток, выпрашивающий деньги на новый телефон.
— Максим, у меня нет трёхсот тысяч наличными.
— Ну а квартира? — он поднял глаза, и в них промелькнула такая откровенная надежда, что Ольге стало неловко. — Можно же продать, купить себе поменьше, а разницу нам отдать.
Вот оно. То же самое, что говорила Марина, только в более мягкой упаковке.
— Ты предлагаешь мне продать дом, в котором я прожила полжизни, чтобы дать тебе денег на ипотеку?
— Ну... не совсем так, — Максим заёрзал на стуле. — Просто тебе одной действительно много места. Купишь однокомнатную квартиру где-нибудь в спальном районе — и дешевле будет, и уютнее. А нам поможешь. Мы же твои дети, мам.
Ольга встала, налила себе воды из графина. Выпила медленно, собираясь с мыслями.
— Максим, я могу дать вам пятьдесят тысяч. Это мои накопления, все, что есть. Больше у меня нет. Но квартиру я не продам.
— Пятьдесят тысяч? Мам, это же капля в море! На ипотеку нужно минимум триста, а лучше пятьсот!
— Тогда копите сами.
— Мы и копим! Но пока накопим, цены ещё вырастут!
— Максим, я не обязана решать ваши финансовые проблемы за счёт своего жилья.
Он встал, сунул руки в карманы джинсов. На лице было написано разочарование вперемешку с обидой.
— Понятно. Значит, квартира тебе дороже, чем внук.
— Не манипулируй, — устало сказала Ольга. — Внук тут ни при чём. Ты просто хочешь, чтобы я отказалась от дома ради ваших удобств.
Максим ушёл, не доев эклеры.
Следующие два месяца дети почти не звонили. Ольга сначала переживала, потом привыкла. Даже как-то стало спокойнее — не нужно было ждать очередных намёков или прямых требований.
Она встречалась с подругами, ходила в театр. Жизнь текла размеренно и тихо.
Перед Новым годом Марина всё-таки позвонила.
— Мам, ну хватит обижаться. Новый год же на носу. Приезжай к нам, как всегда. Дети соскучились по бабушке.
Ольга знала, что это неправда — дети её почти не помнили, виделись от силы раз в три месяца. Но она согласилась. Всё-таки семья.
Новый год встречали у Марины, в тесной двухкомнатной квартире на окраине. Собралась вся семья: Марина с мужем Женей и двумя детьми (Кириллу было восемь, Соне пять), Максим с беременной Катей, у которой живот уже был заметный.
За столом было шумно и тесно. Дети носились между комнатами, взрослые пили шампанское и говорили о работе, ценах. Ольга сидела тихо, улыбалась и старалась не думать о том, что раньше все собирались у неё — в просторной квартире, где хватало места всем.
Ближе к полуночи Женя, зять Ольги, поднял тост:
— Давайте выпьем за семью! За то, чтобы мы всегда поддерживали друг друга и помогали в трудную минуту!
Все выпили. Ольга тоже, хотя шампанское показалось ей кислым.
А потом Максим, чуть захмелевший, добавил:
— Мам, мы тут всей семьёй обсудили. Давай в новом году всё-таки решим вопрос с квартирой. По-взрослому, по-семейному. Ты же видишь, как нам тесно.
Ольга поставила бокал. Праздничное настроение мгновенно улетучилось.
— Максим, мы уже это обсуждали. Я не собираюсь переезжать.
— Но это же неправильно! — Марина тут же подхватила. — Ты должна подумать о детях, о внуках! Смотри, какая теснота! Кириллу с Соней в одной комнате, у Макса с Катей вообще скоро ребёнок, а они в однушке!
— Я всю жизнь о вас думала, — ответила Ольга.
— Ну вот и продолжай думать!
— Марина, мне пятьдесят шесть лет. Я хочу пожить для себя.
— Для себя — это бросить детей в нужде? — Женя, который раньше помалкивал, вдруг вмешался. — Вера Николаевна, ну вы же понимаете, что квартира всё равно будет их. По наследству. Какая разница, сейчас или...
Он не договорил, но все поняли.
— Или когда я умру, — закончила за него Ольга. — Именно так ты хотел сказать?
Повисла неловкая пауза. Даже дети притихли.
— Знаете что, — Ольга встала, — я, пожалуй, пойду. Спасибо за ужин.
— Мам, ну куда ты?! — Марина вскочила. — Ещё и двенадцати нет!
— Я устала. Извините.
Она оделась и вышла под непонимающие взгляды родных. На улице был мороз, снег скрипел под ногами. Ольга поймала такси и поехала домой.
Встретила Новый год одна, с бокалом шампанского перед телевизором. Когда часы пробили двенадцать, она подняла бокал и произнесла вслух:
— За право жить в своём доме, сколько мне захочется.
В конце января Максим позвонил взволнованный:
— Мам! Катя родила! Мальчик, три шестьсот, здоровенький!
— Поздравляю, сынок! — Ольга обрадовалась искренне. — Как назвали?
— Артёмом. Мам, приедешь в роддом?
— Конечно приеду.
Она купила цветы, собрала сумку с детскими вещами, которые заранее связала сама, и положила конверт с деньгами — пятьдесят тысяч, все свои накопления. Пусть на малыша.
В роддоме Максим встретил её радостный, взволнованный. Катя лежала уставшая, но счастливая. Ольга смотрела на внука через стекло — крошечный, красный, с крепко зажмуренными глазками.
— Вот, сынок, — она протянула Максиму конверт. — На Артёмку. Покупайте что нужно.
Максим открыл конверт, быстро пересчитал купюры.
— Это всё?
Ольга почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Это все мои сбережения, Максим.
— Мам, ну нам коляску купить надо, кроватку, одежду, подгузники на первое время... Пятидесяти тысяч не хватит даже на начало!
— Максим, у меня больше нет. Я не миллионер.
Он сунул конверт в карман джинсов.
— Ладно, спасибо, конечно.
Даже не обнял. Просто развернулся и пошёл обратно в палату.
Ольга стояла в коридоре роддома, где пахло хлоркой и детским мылом, и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Для сына даже рождение ребёнка — это повод требовать денег. Не радоваться вместе. Требовать.
Она вышла на улицу, села в такси и всю дорогу смотрела в окно, не видя ничего.
Прошло полгода тяжёлого молчания. Дети звонили редко, приезжали ещё реже. Ольга привыкла к одиночеству. Встречалась с подругами, читала, гуляла в парке. Жизнь шла своим чередом.
Однажды вечером в дверь позвонили. Ольга открыла — на пороге стояла Марина с очень серьёзным лицом.
— Мам, можно войти? Мне нужно с тобой поговорить.
— Заходи.
Они сели на кухне за тот же стол, где полгода назад начался весь этот кошмар.
Марина достала из сумки какие-то бумаги, разложила на столе.
— Мам, я съездила к юристу. Он сказал, что есть вариант. Дарение с пожизненным проживанием называется.
Ольга настороженно посмотрела на бумаги.
— Это что такое?
— Ты оформляешь дарение квартиры на нас с Максимом, но при этом сохраняешь право жить здесь до конца жизни. Юридически квартира переходит нам, но тебя никто не может выселить. Всё законно, всё защищено.
— И зачем мне это делать?
— Чтобы мы могли планировать! — Марина наклонилась вперёд. — Мам, ну пойми. Нам ипотеку взять проще будет, если у нас в собственности уже есть квартира. Мы сможем под неё кредит взять выгоднее. А ты ничего не теряешь — живёшь здесь дальше спокойно!
Ольга взяла бумаги, пробежала глазами. Юридический язык, непонятные термины.
— Марина, если я подпишу дарение, квартира будет ваша?
— Ну формально да, но ты же остаёшься тут жить...
— А если вы захотите её продать?
Марина запнулась.
— Мы же не будем...
— А если захотите? Могу я вам помешать?
— Ну... формально нет, но мам, мы же не изверги!
Ольга положила бумаги обратно на стол.
— Марина, я не подпишу это.
— Почему?!
— Потому что боюсь. Боюсь, что через год вы придёте и скажете: мам, нам квартиру продать надо, съезжай куда-нибудь. И я ничего не смогу сделать, потому что квартира уже будет не моя.
Марина побледнела.
— Ты что, правда так о нас думаешь?! Что мы тебя на улицу выгоним?!
— Ты полгода говоришь, что мне тут незачем жить. Что я зря занимаю место. С чего мне верить, что после дарения ты изменишь мнение?
— Потому что я твоя дочь!
— Именно поэтому я и боюсь, — тихо сказала Ольга. — Если бы ты меня любила, ты бы не требовала квартиру.
На лице Марины отразилась целая гамма чувств — от обиды до злости.
— Понятно, — она резко встала, сгребла бумаги обратно в сумку. — Значит, ты нам не доверяешь. После всего, что мы для тебя сделали.
— Что вы для меня сделали, Марина?
Дочь замерла у двери.
— Как что?! Мы... мы навещали тебя! Приезжали по праздникам!
— Раз в полгода. И каждый раз разговор сводился к квартире.
— Ты неблагодарная, — процедила Марина. — Мы пытаемся найти решение, которое всех устроит, а ты только отказываешь!
— Решение, которое устроит вас. А я в нём не учитываюсь.
Марина хлопнула дверью так, что задребезжало стекло в серванте.
Ольга осталась сидеть на кухне. За окном медленно темнело. Она смотрела на свои руки. Когда она успела так постареть?
Летом случилось то, чего Ольга не ожидала.
В дверь позвонили в девять вечера. На пороге стояли Максим с Катей. У Кати на руках спал завёрнутый в одеяло Артём, рядом стояли сумки.
— Мам, можно к тебе? — Максим выглядел измотанным. — Нас выгоняют. Хозяин квартиру продал, новый владелец хочет сам въехать. Дал нам неделю на съезд, а мы новую ещё не нашли.
Ольга посмотрела на них — на уставшую Катю с младенцем, на сына с виноватыми глазами.
— Заходите. У меня две свободные комнаты, разместитесь.
— Спасибо, мам, — Максим обнял её одной рукой, второй таща сумку. — Мы быстро, обещаю. Недельки две, максимум месяц.
Они вселились в тот же вечер. Ольга помогла Кате уложить Артёма, постелила им постель. Засыпала под детский плач и шёпот молодых родителей за стеной.
Первую неделю всё было терпимо. Максим ездил смотреть квартиры, Катя сидела с ребёнком. Ольга помогала — гуляла с коляской, пока Катя отдыхала, готовила обеды.
Но на второй неделе начались разговоры.
— Мам, а знаешь, тут так удобно, — сказал Максим за ужином. — До работы близко, садик рядом хороший, когда Артёмка подрастёт.
Ольга насторожилась, но промолчала.
А через несколько дней Катя, качая Артёма, задумчиво произнесла:
— Вера Николаевна, а вы не думали, что нам всем вместе хорошо было бы? Вам не одиноко, нам помощь с ребёнком, Артёмке бабушка рядом...
Ольга поняла: началось.
Через месяц Максим прямо сказал то, что до этого звучало намёками:
— Мам, давай так сделаем. Ты оформляешь дарение квартиры на нас с Мариной. Мы с Катей и Артёмом живём здесь, ты тоже, конечно. У тебя отдельная комната, у нас — две остальные. Всем удобно.
Ольга смотрела на сына и не узнавала его. Когда он стал таким? \
— Максим, мы это уже обсуждали. Я не буду дарить квартиру.
— Но мам, у нас ребёнок! Нам жить негде!
— Месяц назад ты обещал, что это временно. Что ищешь съёмную квартиру.
— Мы искали! Но везде дорого!
— Ищите дальше. У вас ещё неделя.
Лицо Максима исказилось.
— То есть ты нас выгоняешь? С младенцем?
— Я не выгоняю на улицу. Я даю неделю, чтобы вы нашли жильё. Вы обещали месяц — прошло уже полтора.
Катя заплакала. Артём, почувствовав мамино состояние, тоже заревел.
Максим обнял жену и ребёнка, посмотрел на мать с такой обидой, что Ольга почувствовала укол вины.
— Спасибо, мама. Запомню.
Они съехали через три дня. Нашли однушку на окраине города. Дорогую, неудобную...
Максим полгода не звонил. Ольга скучала по внуку, но понимала — это была необходимость. Иначе они бы так и остались, и постепенно выдавили бы её из собственного дома.
Шли годы.
Ольге исполнилось пятьдесят восемь, потом шестьдесят. Она вышла на пенсию. Дети появлялись редко — раз в полгода на большие праздники, и то не всегда.
Внуков Ольга почти не видела. Артёму было уже три года, но она помнила его ещё младенцем. Кирилл и Соня, дети Марины, выросли — один в школу пошёл, другая скоро пойдёт. Они почти не узнавали бабушку.
Ольга жила одна в своей большой квартире. Подруги потихоньку уходили — кто умирал, кто переезжал к детям в другие города. Осталась только Тамара, ровесница, такая же одинокая.
Они встречались раз в неделю, пили чай, вспоминали молодость.
— Оль, а дети так и не простили тебя за квартиру? — спросила Тамара как-то.
— Нет. Для них я эгоистка, которая не хочет помочь детям.
— А ты не жалеешь?
Ольга задумалась, глядя в окно.
— Знаешь, Тома, я бы пожалела, если бы отдала. Потому что осталась бы в чужой однушке, одинокая и ненужная. А так я хотя бы в своём доме.
— Это грустно звучит.
— Зато честно.
Когда Ольге исполнилось семьдесят, она начала уставать. Здоровье было уже не то — сердце пошаливало, давление скакало. Врачи выписывали лекарства, но говорили откровенно: возраст.
Однажды она сидела дома и вдруг ясно осознала: пора.
Позвонила знакомому юристу, с которым вместе работала тридцать лет назад.
— Андрей Петрович, мне нужно составить завещание.
— Конечно, Ольга Петровна. Приезжайте.
Она пришла в контору на следующий день. Юрист выслушал её внимательно, ни разу не перебивая.
— Вы уверены? — спросил он в конце.
— Абсолютно.
— Знаете, что дети могут оспорить?
— Пусть попробуют. У меня все справки от врачей. Я в здравом уме и твёрдой памяти.
— Хорошо. Я оформлю всё как надо.
Завещание подписали через неделю. Ольга положила копию в сейф, другую оставила у юриста.
И впервые за много лет почувствовала покой. Она сделала всё, что могла. Защитила то, что было для неё важно.
Шли годы. Ольга жила спокойно и тихо.
Дети появлялись всё реже. На 75-летие не приехал никто — Марина прислала смс "Поздравляю, мам", Максим вообще молчал.
Подруга Тамара умерла, когда Ольге было семьдесят семь. Ольга осталась совсем одна.
Она не жаловалась. Читала книги, смотрела старые фильмы, кормила птиц на балконе. Жизнь текла медленно, размеренно...
Но проблемы начались, когда Ольге было семьдесят восемь. Сердце совсем ослабло. Врачи говорили: год, может, два, если повезёт.
Ольга не боялась. Она устала. Устала от одиночества, от тишины огромной квартиры, от того, что дети забыли о ней.
Однажды утром стало совсем плохо. Она успела вызвать скорую. Положили в больницу.
Лежала в палате, подключённая к капельницам, и слушала, как за окном воробьи чирикают.
Врач зашёл вечером.
— Ольга Петровна, у вас есть родственники? Нужно предупредить.
— Есть. Двое детей.
— Позовите их. Вам нельзя оставаться одной, нужен уход после выписки.
Ольга достала телефон. Нашла номер Марины. Пальцы дрожали, когда нажимала вызов.
Гудки. Долгие, нудные.
Потом трубку взяли.
— Алло? — голос дочери, чужой почти. Прошло столько лет...
— Маришенька, это мама.
Пауза.
— Что случилось?
— Я в больнице. С сердцем плохо. Врачи говорят... недолго осталось.
Тишина. Ольга слышала, как на том конце провода звучит телевизор.
— И что ты хочешь?
— Хочу вас увидеть. Тебя и Максима. Внуков хочу увидеть напоследок.
— Квартиру завещала нам?
Ольга сжала телефон. Вот оно. Даже сейчас, когда мать умирает, первый вопрос — про квартиру.
— Нет, Марина.
— Тогда незачем приезжать. Ты сделала свой выбор, мы сделали свой.
— Маришенька...
— До свидания, мама. Выздоравливай.
Гудки.
Ольга положила телефон на тумбочку.
Медсестра зашла менять капельницу, увидела слёзы.
— Вам плохо? Врача позвать?
— Нет, милая. Спасибо. Просто... устала я.
Ольга прожила ещё четыре месяца.
Умерла в больнице, тихо, во сне. Рядом никого не было. Только медсестра обнаружила утром, когда пришла раздавать лекарства.
Похоронами занялась социальная служба. Пришло человек пять — соседи по дому, одна дальняя знакомая.
Марины и Максима не было.
Через неделю после похорон нотариус разослал детям Ольги Петровны Соколовой приглашение на оглашение завещания.
Марина и Максим приехали вдвоём. Сидели в кабинете нотариуса с напряжёнными лицами, но в глазах блестела уверенность — квартира их, куда она денется.
Нотариус — пожилой мужчина в очках — достал папку, открыл, прочитал вслух:
— "Я, Соколова Ольга Петровна, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю принадлежащую мне трёхкомнатную квартиру по адресу... благотворительному фонду "Дом детства". Средства от продажи квартиры направить на нужды детского дома номер пять города Москвы".
Максим вскочил со стула.
— Это невозможно! Это мы её дети!
— Садитесь, пожалуйста, — спокойно попросил нотариус. — Завещание составлено абсолютно законно. Ваша мать была дееспособна, что подтверждено медицинскими заключениями. У вас есть право оспорить в суде, но должен предупредить — шансов практически нет.
— Она... она сделала это специально! — Марина побледнела. — Из мести!
— Ваша мать оставила письмо. Хотите, зачитаю?
Они кивнули, не в силах произнести ни слова.
Нотариус развернул лист, написанный ровным старческим почерком:
"Марина и Максим.
Вы восемнадцать лет требовали эту квартиру. Говорили, что вам она нужнее. Что мне в старости незачем столько места.
Я прожила здесь полжизни. Каждый угол этого дома помнит ваше детство, помнит вашего отца. Но для вас это была просто недвижимость. Актив. Квадратные метры.
Я отдаю квартиру тем, кто действительно нуждается. Детям, у которых нет дома. Нет родителей. Может быть, они вырастут добрее, чем вы.
Я любила вас. Искренне. Всю жизнь.
Прощайте.
Мама".
Нотариус аккуратно сложил письмо и положил обратно в папку.
— Это всё, что я должен был вам передать. Можете идти.
Марина и Максим вышли из конторы молча. На улице было солнечно и тепло — начало лета.
Они стояли у машины и смотрели друг на друга.
— Это всё твоя идея была, — вдруг сказала Марина. — Требовать квартиру.
— Моя? — Максим скривился. — Ты первая начала! "Мам, тебе зачем столько места, отдай нам"!
— Потому что ты ныл, что денег на ипотеку нет!
— А ты ныла, что детям тесно!
Они стояли и обвиняли друг друга. Два взрослых человека, которых объединяла только жадность и теперь — общее поражение.
Квартиру продали через полгода. Деньги действительно пошли в детский дом. На эти средства отремонтировали крышу, заменили окна, купили новую мебель и компьютеры для занятий.
В холле детского дома повесили мемориальную табличку:
"Ремонт выполнен на средства Ольги Петровны Соколовой. Женщины, которая даже после смерти помогла тем, кто в этом нуждается. Вечная память".
А Марина и Максим так и не помирились. Каждый винил другого в том, что они потеряли квартиру. Перестали общаться между собой. Встречались только на похоронах родственников — молча кивали друг другу и расходились.
Ольга Петровна умерла в одиночестве.
И даже после смерти не отдала этот дом тем, кто не ценил в ней ничего, кроме квадратных метров.
Она сделала выбор. Жёсткий, но единственно возможный.
И, наверное, правильный.
