Вера с самого детства усвоила материнскую науку: любое дело нужно делать от души. Даже окна в их новой комнате, из которых открывался вид на старую раскидистую яблоню, обязаны были сиять идеальной чистотой — так мама всегда наставляла. А ещё Вера не представляла своей жизни без песен. Музыка стала для неё и дыханием, и радостью, и настоящим лекарством для уставшего материнского сердца. Вот и сейчас, устроившись на подоконнике третьего этажа, она напевала мелодию, рассеянно глядя на мутное, давно не мытое стекло.
— Миленький ты мой! Возьми меня с собой! — звонко выводила Верочка, легко покачиваясь на подоконнике. — Там, в краю далёком, буду тебе женой!
Старая, многократно крашенная оконная рама успела рассохлась и выглядела совсем ненадёжной, но при этом спокойно выдерживала вес Веры, которая смело опиралась на неё, совершенно не боясь высоты. Третий этаж, высокие потолки, и стёкла покрыты мутным налётом — как же можно терпеть такой беспорядок? В её понимании это было неправильно. Всё вокруг должно блестеть и радовать глаз. Мама именно так учила.
Новую комнату Вериной маме выделили не так давно. Женщина считалась хорошей работницей, поэтому начальство пошло навстречу. Такими кадрами, как говорится, не разбрасываются. А то, что Вера с мамой ждали этого улучшения жилищных условий почти пятнадцать лет — так это всё мелочи по сравнению с чужими судьбами. Кто-то и дольше очереди дожидается.
Зато теперь — настоящая красота! Комната получилась просторной, светлой, с окнами, выходящими на солнечную сторону. Совсем не то, что в старом общежитии, где из единственного окошка виднелась лишь унылая серая стена соседнего здания, такая же безрадостная, как вся жизнь Вериной мамы.
Вера искренне жалела мать. Она прекрасно понимала, что у той, кроме тяжёлой работы да воспитания единственной дочери, больше ничего и не осталось. Муж когда-то был. Верин папа. И мать любила его так сильно, что готова была отправиться за ним хоть на край света, но только судьба распорядилась иначе…
Своего отца Вера совсем не помнила. Только по маминым рассказам и знала о нём.
— Хороший он был человек, — рассказывала мать, тихо вздыхая. — Очень добрый. Меня всегда жалел. Молодой ещё совсем, а всё о других думал. Вместо резиновой лодки, на которую целый год почти копил, купил мне сапожки и пальто новое. С песцовым воротником, представляешь? Очень богатое. Я ведь из посёлка в город приехала, скромно одетая была. Бабушка твоя, как могла, справила мне одежду, но у неё ещё кроме меня пятеро по лавкам. Откуда взять на такие наряды? Я и не просила. Привыкшая была к простой жизни. Шарфик тёплый, мамой связанный, варежки пуховые — и вперёд! Молодость, она ведь и без нарядов хороша. А тут в городе я с твоим отцом и познакомилась. Он на танцы ходил и всё в углу стоял. Подойти ко мне долго не решался. Я тогда видная была, ребята за мной бегали. А он — так себе, обычный парень. Крепкий, но ростом невысокий. С лица симпатичный, а девчата на него почему-то не засматривались. И хорошо! Мне такой и достался. Жаль только, недолго мы с ним прожили. Я уже тобой беременная ходила, когда папа твой с другом на рыбалку собрался. Лодка у них перевернулась… Друга он спас, а сам выбрался, но дело осенью было, замёрз сильно… Воспаление началось… Врачи, как ни старались, ничего уже не смогли сделать.
Вера вытирала мамины слёзы, а сама думала о том, как бы сложилась их жизнь, если бы отец остался жив. И мама ходила бы весёлая, и конфет бы побольше перепадало.
— Мам, а ты его по-настоящему любила? — тихо спрашивала Вера.
— А как же иначе, доченька? — удивлялась мать таким вопросам. — Кто же замуж без любви идёт? Хотя… вру, есть и такие. Была у меня одна приятельница, тоже на фабрике работала. Всё мечтала из нашего городка куда-нибудь уехать. Говорила, что хоть за чёрта лысого готова выйти, лишь бы вывез он её отсюда подальше.
— А ей у нас здесь не нравилось? — полюбопытствовала Вера.
— Нет, дочь, не нравилось. Работать она не особо любила, а погулять, повеселиться — это всегда пожалуйста. А у нас тут какое веселье? Танцы да клуб. Вот и все праздники.
— И как же, вышла она замуж?
— Вышла. Очень уж красивая была, вот и нашёлся тот, кто согласился её отсюда увезти. Командировочный какой-то приехал по делам на фабрику, а там она. Как увидел — так и пропал. Женюсь, говорит, немедленно! А та и рада, дурочка. Поженились они и уехали. А потом, лет через пять, узнали мы, что мужа она бросила, потому что тот на две семьи жил. Он, такой поросёнок, когда к нам в городок приехал, уже с другой женщиной не просто жил, а ребёнка имел, хоть они расписаны и не были. Потом от нашей красавицы ещё дочь прижил. А чуть погодя от той женщины — сына. Так и жили бы все вместе, наверное, если бы друг о друге не прознали. Мужичка того, одного на двоих, взашей прогнали, а детишек своих познакомили и теперь воспитывают вместе. Даже живут рядом, в одном доме у них квартиры.
— Вот это чудеса! — удивилась Вера.
— Да уж, не то слово! — покачала головой мать. — Вот тебе и расчёт без любви. Хотя… если бы она его очень любила, то кто знает, что бы натворила в сердцах… А так… живут себе, детей растят. И работа теперь не в тягость, а в радость, потому что помогает детвору кормить. Да и радости у неё теперь совсем другие стали.
— Мам, а я тоже твоя радость?
— А как же, доченька родная?! — мать прижимала Веру к себе. — Самая распрекрасная радость на свете! Спой мне, слышишь? Порадуй мамино сердечко.
Петь Вера обожала больше всего на свете. А всё потому, что как только она начинала выводить любимую мамину песню, та словно расцветала на глазах. Разглаживались морщинки в уголках глаз, по лицу робко скользила едва заметная улыбка, и Верина мама удивительным образом преображалась. Из вечно уставшей, измотанной повседневными заботами женщины она вдруг превращалась в настоящую красавицу. Распускала длинную тяжёлую косу, медленно проводила гребешком по густым волосам и тихонько подпевала звонкому дочкиному голоску, позволяя музыке уносить прочь всю горечь и усталость, что накопились на сердце.
А Вера и рада стараться: любимые мамины песни перепоёт, потом свои добавит, а после и какую-нибудь новую, из тех, что подушевнее. Знала она, какие мелодии маме по душе, вот и собирала их по крупицам.
— Опустела без тебя земля… — запела однажды Вера, но мать тут же оборвала её.
— Не надо эту, доча, — попросила она тихо, но твёрдо. — Не хочу такую. Не всякое сердце такую песню вынесет. Моё слишком ослабло. Ты уж прости меня…
И Вера всё поняла. Хоть и было ей тогда всего восемь лет, она уже достаточно хорошо чувствовала материнскую боль. Да и как не понять? Сама ведь она тоже скучала по отцу, которого никогда не знала, а что уж про мать говорить…
Грустных песен Вера больше никогда не пела при ней. Да и душевные перебирала осторожно, словно хрупкие бусинки на нитке: одну для себя оставляла, тихонько напевая под нос, пока мама не слышит, другую — в голос, чтобы душа развернулась, задышала свободно и ожила снова.
И в детском саду, и в школе на утренниках Вера всегда была впереди. Настоящая запевала. Учителям даже просить её не приходилось — достаточно было просто кивнуть, и уже в соседних классах подхватывали:
— Пусть бегут неуклюже…
А Вера соловьём заливалась, довольная и счастливая.
В школьном хоре она считалась первой певуньей, а вот в музыкальную школу мать отдавать её не спешила. Требовался инструмент, а денег на покупку не хватало. Хорошо ещё, что соседка, тётя Лиза, предложила отдать Вере аккордеон своего сына. Тот уже вырос и ушёл в армию, а аккордеон остался без дела.
Как же обрадовалась Вера такому подарку! Гладила перламутровые бока инструмента, осторожно касалась клавиш, мечтая научиться играть и самой себе аккомпанировать. И чуть не расплакалась, когда мать сказала, что принять такой дорогой подарок они не имеют права.
— Денег он ведь стоит, дочка, и немалых, — объясняла мать. — Елизавета со мной рядом у станка стоит, я знаю, сколько она получает. И помимо Петра, который в армию ушёл, у неё ещё двое детей растёт. Ты пойми, надо быть честными людьми.
К счастью, Елизавета согласилась уступить аккордеон за небольшую сумму, и Верочка сразу же помчалась записываться в музыкальную школу.
— Учиться хочу! — заявила она твёрдо.
— Деточка, но мы не можем вас принять, — вежливо, но непреклонно ответили в приёмной комиссии. — Набор на этот учебный год уже закончен. Приходите в следующем.
Вера так расстроилась, что на глаза навернулись слёзы. «Как же так? Ведь она мечтала об этом, а её не берут? Ну уж нет!»
— Калинка, калинка, калинка моя! — разнеслось звонким эхом по гулким школьным коридорам.
Захлопали двери, оборвалась на полувздохе песня мамонтёнка, которую как раз репетировал хор в большом зале, а дверь кабинета директора, куда Веру так и не пустили, вдруг распахнулась. И густой, звучный бас подхватил:
— В саду ягода малинка моя!
Сорвав неожиданную овацию, Вера испуганно уставилась на директора, который вышел на шум. А тот только одобрительно усмехнулся:
— Что дрожишь, певунья? Порадовала старика! Спасибо тебе. Учиться, говоришь, хочешь?
— Очень хочу! — выпалила Вера, боясь поверить в удачу.
Вот так сама себе Вера и напела путёвку в жизнь.
Музыкальную школу она окончила с отличием, а потом легко поступила в училище в соседнем городе. Но дальше учёба не пошла. Всё потому, что Верина мама неожиданно заболела. Не жаловалась, не хотела дочь тревожить, но когда совсем слёгла — пришлось сознаться.
— Сердце что-то капризничает, дочка… — виновато прошептала она. — Ты уж прости меня, старую.
— Ну что ты, мамочка! — Вера гладила мамины похудевшие, натруженные руки и еле сдерживала слёзы. — Давай я тебе спою? Хочешь?
— Спой, соловушка… Спой, родная.
— Нет без тревог ни сна, ни дня. Где-то жалейка плачет…
Глядя, как на глазах розовеет мамино лицо, как спокойнее и глубже становится её дыхание, Вера и сама понемногу успокаивалась. «Всё будет хорошо, — думала она. — По-другому и быть не может».
Музыкальным работником в детский сад её пристроила всё та же добрая тётя Лиза.
— Поёшь хорошо, играть умеешь, детишек любишь — куда тебе ещё лучше? — убеждала она Веру. — Работа рядом с домом, и график удобный. Маме твоей сейчас уход нужен. А там, глядишь, она на ноги встанет, и ты тогда что-нибудь другое придумаешь. Тебе бы, Верунь, со сцены петь, голос у тебя знатный.
— Да где уж мне на сцену! — рассмеялась Вера, смущаясь. — Я же рыжая, да ещё и нос в конопушках. Разве такие певицы на сцене бывают?
— Ещё как бывают, — ответила Елизавета, но смех её почему-то вышел невесёлым.
Вера поднимала мать на ноги долго. Почти год ушёл на то, чтобы женщина начала потихоньку ходить, а потом и к работе вернулась. Не на прежнее место, конечно — туда дорога ей была заказана. Но мамины подруги подсуетились и пристроили её в лабораторию. И спокойно, и физически не тяжело, что для больного сердца самое то.
Жизнь снова заиграла новыми красками, даря Вере свежую мелодию, и девушка заметно повеселела. А тут ещё и комнату им с мамой наконец дали. Вот это было настоящее счастье!
— Миленький ты мой…
Вера завела было последний куплет песни, которая с самого утра не выходила у неё из головы, и чуть не грохнулась с подоконника, когда чей-то незнакомый голос под окном неожиданно пропел в ответ:
— Милая моя, взял бы я тебя…
Трухлявая старая рама противно хрустнула, подалась под плечом Веры, которая резко повернулась посмотреть, кто это ей подпевает, и девушка, не удержав равновесия, полетела вниз, всё ещё судорожно сжимая в руке медную ручку.
Старая яблоня, росшая прямо под окном их новой комнаты, приняла на себя первый удар. Вера больно скользнула по веткам, обдирая руки и ноги, и в следующее мгновение буквально упала в чьи-то крепкие объятия — того самого незнакомца, который только что подпевал ей.
— Ух ты, какая красота! — только и успела услышать она сквозь нахлынувшую темноту.
А где-то очень далеко мамин голос затянул старую-престарую песню:
— Во поле берёза стояла, во поле кудрявая стояла…
Очнулась Вера уже в больничной палате. Рядом на стуле сидела заплаканная мать.
— Горе ты моё луковое! — ахнула та, как только Вера открыла глаза. — Как же тебя угораздило-то?
— Мам, а где он? — слабым голосом спросила Вера, оглядываясь по сторонам.
— Кто, доченька?
— Ну тот, кто меня поймал! Который под окном пел.
— Ах ты про Петю! — мать успокаивающе улыбнулась. — В коридоре он, ждёт, когда ты в себя придёшь. Позвать?
Вера испуганно подскочила на кровати:
— Нет! Я же растрёпанная, как воробей после дождя!
— Ох, дочка, — рассмеялась мать, вытирая слёзы. — Тоже мне проблема нашлась! Главное, что жива осталась.
Свадьбу они сыграли ровно через полгода.
И рыженькая невеста, сиявшая в загсе ярче любого солнышка, не выдержала, разревелась прямо посреди церемонии, приведя в ужас фотографа и вызвав добрую улыбку у матери и будущей свекрови. А потом вдруг раскинула руки в стороны, словно хотела обнять весь мир, и звонко запела:
— Миленький ты мой, возьми меня с собой!
Гости дружно рассмеялись, а Верина мама, сидевшая в первом ряду, только покачала головой:
— Ох, певунья ты моя! Репертуар тебе менять давно пора.
— Скоро, мамочка, скоро! — улыбнулась ей в ответ Вера сквозь слёзы счастья. — Вот на колыбельные перейду, тогда и посмотрим, как ты мне подпевать будешь!