Екатерина Васильева, не копия - оригинал.
- Так получилось, что ее не учили приемам и навыкам — ни кинематографическим, ни театральным. Педагоги ВГИКа менялись на каждом курсе и влияли всерьез не они, а студенты-режиссеры, которые на год раньше были набраны Михаилом Роммом. Когда Екатерину Васильеву называют «оригинальной», вспоминается истинный смысл этого затертого слова: оригинал, то есть подлинник, не копия.
Васильевой со студенческой скамьи и по сей день претит любая «сделанность». Она из тех редких артисток, которые вольны в своем внутреннем движении, в которых резко выражен инстинкт саморазвития. Ее биография выстраивается на ярких, крутых поворотах. Екатерину Васильеву прозорливо понимали и те, кто предлагал ей роли буффонные, и те, кто вручал ей чеховские, классические; и те режиссеры, которые видели ее в военных фильмах, и те, кто приглашал ее на «сказки». Она с легкостью и радостью подчиняет себя разным жанрам, эпохам, манерам, авторам, всегда оставляя за собой право на глубоко личный и неожиданный жест, выпад, прорыв...
В 1971 году большим успехом пользовался спектакль «Валентин и Валентина» М. Рощина в театре «Современник». и многие ходили «на Васильеву». Партия Васильевой в этом спектакле — этюд о нелюбви, об уснувшей душе, уставшей от одиночества, — не главная партия. Но зрители, не отрываясь, наблюдали за нарочито замедленной, чуть ленивой повадкой Жени. Чувствовалось: что-то главное об этом человеке еще не сказано, что-то еще случится. И в какой-то момент Женя, как писала И. Соловьева, «вылетала чертом» на сцену. Она кричала в отчаянии: «Иди, живи нормально, рожай детей...» Она торопливо, непослушными руками одевала Валентину и выталкивала ее к возлюбленному.
В этой роли, как и во многих последующих ролях Васильевой в театре и кино, мерцал «второй план». В каждую минуту он мог стать первым и главным. Так вдруг впадала в тоску атаманша Софи в «Бумбараше», опереточная бандитка, распевающая песни хриплым голосом. Ее хандра разрешалась неожиданно — она хулиганила и лениво вешала героев революции. Так, в фильме «Воздухоплаватель» Васильева играла изящную француженку-летчицу, которая знала, что разобьется, но с улыбкой принимала свою судьбу...Васильева — лирическая актриса, хотя в ней нет ничего от «голубой героини». Лирика нуждается в. неожиданности, в контрасте, во внезапности проявления. Подготовленные к смеху, мы захвачены врасплох. Настроенные на драматизм, растерянно смеемся.
Лирика Васильевой окрашена в цвет жанра. Она может быть суровой, неловкой, как горькое воспоминание: такими были ее героини в фильме «Двадцать дней без войны» А. Германа и Спектакле «Эшелон» во МХАТе. Лирика Васильевой может быть сказочной — милейшая Эмилия из «Обыкновенного чуда» грозно командовала домом, по-солдафонски ругалась, но во время знаменитой песенки («Ах, сударыня, скажите, почему же этот вечер удивительный такой...») с неумелой женственностью смотрела Эмилю в глаза. Без кино всей тонкости театральной Екатерины Васильевой мы бы не узнали и потому, что именно кино подарило ей «мам». По сути можно писать отдельную новеллу о взаимоотношениях Васильевой с детьми в кино — недаром Васильева была постоянной актрисой Динары Асановой («Что бы ты выбрал», «Не болит голова у дятла», «Пацаны»), Ее мамы — их невозможно назвать «матерями» — именно такие, какие нужны детям. Мамы, бывающие маленькими и смешными. Мамы, остро переживающие вину перед детьми. Мамы, на которых нельзя обижаться, ибо они обидчивы сами и уже многого не понимают...
Так повелось, что в театре, начиная с первой большой роли Лауры («Стеклянный зверинец». Театр имени М. Н. Ермоловой), Екатерина Васильева была очень хороша в несчастье. Привычным цветом сценического костюма ее героинь был черный — классический цвет скорби. Радость же каждой из ролей была в сострадании, в страдании сообща с ними, в познании и проживании их муки. В растерянности и покорности растворила свою жизнь Маргарита Хевистави из «Обвала». Обрекла себя на смерть одержимая мужем Сарра («Иванов») — Васильева именно любовью объяснила ее болезнь. Исступленно любила Треплева Маша, «черная чайка» спектакля Олега Ефремова. Страдание актриса обнажала все более жесткими и точными приемами. Еще немного, и ее прокурор из «Вагончика» стала бы беспощадной карикатурой в очках, в беретике, с бесцветным лицом моли, с неумолимым требованием... нежности в отношениях. Васильева как-то удивительно давала понять о ней все. Можно было представить, как бредет домой старая девушка-судья, как, не улыбаясь, сочиняет плохие стихи...
Васильева зачитывала шершавые строчки в грубых рифмах под хохот зрительного зала, сквозь смех — сострадающего. Дальше, в «Тамаде», она словно иронизировала над своей излюбленной темой жалости — опустив руки плетьми, созерцала свою муку певичка Минелли, сипло пела, топчась на месте и закатывая глаза. Актриса играла образом, темой, поворачивала ее и так, и эдак. Аглая («Серебряная свадьба») выходила на сцену забитой, робкой женщиной. Она была современной нищенкой — ее сделали отщепенкой, и актриса дорожила чертами очевидной бедности. Важна была стыдливость, которую испытывали и персонажи на сцене, и зрители в зале: стыд и боль за тех, кто живет хуже, страшнее. Присутствие Аглаи, слова ее — по силе воздействия — сродни хроникальным кадрам в художественном фильме. Ее интонации были просты той простотой, которой выявляется только последняя степень отчаяния...
Екатерина Васильева в начале 1988 года ушла из МХАТа, которым руководит Олег Ефремов, ушла «в никуда». Она уходила всеми любимая, в расцвете дарования. Трудно разобраться во всех причинах этого ухода, да и не стоит. Скажем только, что нередко у актеров именно в преддверии «пика» бывает потребность начать все сызнова. «Вольному воля, а дорога мирская...» — так говорили в старину. Васильева сегодня играет в двух спектаклях Театра- студии на Красной Пресне: Аркадину в «Чайке» режиссера Ю. Погребничко и Настасью Филипповну в постановке В. Салюка по роману «Идиот» Ф. Достоевского.
В Театр-студию на Красной Пресне на спектакль «Чайка» приходит актриса, признанная всеми. Она, Аркадина, выходит на сцену как... Васильева, и она, Васильева, пришла Аркадиной. Появилась и начала хохотать. Ее Аркадина не распущенна, но свободна, и эта свобода — от того мастерства и того женского состояния, когда жизнь идет вне конкуренции. Ее Аркадина — пленница чужих и собственных представлений о себе, игра с этими представлениями — ее вечный спектакль. Во втором действии она приходит преображенной — она приезжает из другого мира «Как меня принимали в Харькове...»), приезжает в тот миг, когда последний раз молода. И вбирает атмосферу тоски, печали и конца, которой наполнен финал этого спектакля...
Вторая роль Васильевой, сыгранная за это время,— Настасья Филипповна, по привычным представлениям «роковая красавица». У Васильевой Настасья Филипповна — женщина не роковая, а пожизненно раненная, запутавшаяся и верующая. Путь в этом спектакле — в попытках найти точку покоя и равновесия, и более он связан с потерями, чем с обретениями. И красота Настасьи — не неизменная красота «портрета», это скорее красота толстовского толка, которая противоположна статике и неизменности, красота движений души. В нынешний год Васильева входит Аркадиной, Настасьей Филипповной и... молодой «старой дамой» — недавно М. Козаков закончил работу над телевизионным фильмом по пьесе Ф. Дюрренматта «Визит старой дамы». Что касается обстоятельств личных — оставим их за скобками статьи.
Охраним жизнь актеров (тем более актрис) от той публичности, которую придают ей передачи «Телевизионное знакомство» с любознательным ведущим Урмасом Оттом. Уважим заповедность личной жизни каждого. Во многих статьях о Васильевой можно прочесть сентиментальный текст про «обожаемого Митю» (какая мать не обожает единственного сына?). Скажем только, что Митя вырос. Еще древние говорили о деяниях, которые должны быть незаинтересованными, то есть бескорыстными. Такой путь выбрала артистка Екатерина Васильева. И несмотря на все трудности, которые сопутствуют этому выбору, есть в нем самая главная радость: сознание, что ты живешь в согласии с самим собою.
Мария ИГНАТЬЕВА.