Маргарита Львовна верит в развитие. Не в развитие вообще, а конкретно — в своё. Каждые полтора-два месяца у неё начинается новая жизнь: то «скандинавская ходьба» (палки до сих пор стоят в углу прихожей и опираются друг на друга, как два пенсионера на остановке), то «интервальное голодание по схеме 16:8», которое заканчивалось обычно к четырём часам дня и бутерброду с сыром. На полке в спальне лежат вещественные доказательства прошлых пробуждений: укулеле без двух струн, набор для каллиграфии с засохшей тушью, книга «Хюгге: датское искусство быть счастливым» с закладкой ровно на сороковой странице.
Она моет посуду под подкаст о том, как важно «выходить из зоны комфорта», и согласно кивает тарелкам. У неё есть свой словарь. Вещи бывают «ресурсными» и «токсичными»; день — «продуктивным»; усталость — «выгоранием». Подруге Тамаре она объясняет, что после пятидесяти «надо обязательно проработать насмотренность» и «дать работать правому полушарию». Что такое правое полушарие, Маргарита Львовна знает примерно так же, как Тамара, — то есть не очень, но обе уважительно понижают голос, когда о нём говорят.
В семейный чат она пересылает рилсы про женщин, которые «нашли себя в шестьдесят»: одна расписывает шёлк, другая в сафари фотографирует слонов, третья «раскрыла свой потенциал» в гончарном деле. Дочь ставит лайк через раз. Маргарита Львовна замечает, что через раз, но виду не подаёт.
А потом ей в ленте попался набор. «Импрессионизм для начинающих. Звёздная ночь. Почувствуйте себя Ван Гогом за один вечер». Двадцать четыре цвета акрила, три кисти «из премиального синтетического волокна», холст на подрамнике. Скидка кончалась через два часа. Маргарита Львовна купила за час сорок.
Холст лежит на кухонном столе. Мольберта нет — мольберт «на следующем этапе». Над столом горит лампа, придвинутая так близко, что от неё пахнет тёплой пылью.
Маргарита Львовна склоняется над сектором номер четырнадцый. Сектор размером с гречневое зёрнышко, а кисть, даже самая тонкая, размером с лопату. Краска номер четырнадцать — «лазурь ночная» — заканчивается на середине неба, и небо приходится дотягивать четырнадцатым, смешанным с остатками одиннадцатого, отчего у Ван Гога над деревней встаёт лёгкий зеленоватый смог.
— Это медитативная практика, — говорит она вслух коту. — Тут главное процесс, а не результат.
Кот смотрит на результат и уходит.
Звонит телефон. Дочь.
— Мам, ты живая? Ты в чат три дня ничего не выкладывала.
— Я творю, — Маргарита Львовна зажимает трубку плечом и продолжает красить, поэтому половина деревни уезжает мазком вбок. — Я, между прочим, занялась живописью. Серьёзно занялась.
— Это хорошо, — осторожно говорит дочь.
— Это, доченька, выход из зоны комфорта. Тебе тоже надо. Ты вечно в своих таблицах. У тебя левое полушарие переразвито, я по голосу слышу. Тебе бы хобби. Вот хочешь, я тебе такой же набор закажу?
— Мам.
— Я просто говорю. Человеку нужно пространство для самовыражения.
Пауза. На том конце слышно, как дочь набирает воздух — этот вдох Маргарита Львовна знает наизусть, так дочь дышит перед фразой «давай не сейчас».
— Давай не сейчас, мам. У меня сдача отчёта.
— Ну вот видишь, — торжествующе говорит Маргарита Львовна, не уточняя, что именно дочь должна увидеть, и кладёт трубку с чувством, что разговор удался.
Она отстраняется, смотрит на холст издалека, прищурившись, как, по её представлениям, прищуриваются настоящие художники. Издалека и прищурившись — лучше. Почти Ван Гог. Если не приглядываться к деревне.
Картину она вешает в коридоре, над комодом, — там, говорит она, «правильный свет», то есть там темно и деталей не разобрать.
Муж Виктор Палыч возвращается из гаража, видит холст, останавливается. Долго смотрит. У него на лице выражение человека, который старается.
— Это что? — наконец спрашивает он.
— Это Ван Гог. «Звёздная ночь».
— А-а. — Он наклоняет голову набок. — А чего она зелёная?
— Это не зелёная. Это, Витя, авторское прочтение. Я добавила своё. У оригинала тоже, между прочим, всё неоднозначно.
Виктор Палыч кивает, как кивают на незнакомом языке, и идёт мыть руки. Маргарита Львовна остаётся перед картиной одна. Поправляет её на полсантиметра левее. Потом на полсантиметра обратно.
«Зато сама. От и до — сама», — думает она, и где-то под этой мыслью, совсем коротко, проходит другая, которую она тут же закрашивает: что дочь так и не спросила посмотреть.
Вечером она долго стоит в коридоре с тряпкой, делая вид, что протирает комод, а на самом деле снова смотрит на небо со смогом. Деревня всё-таки уехала вбок. Но небо местами — местами! — почти получилось.
Через три дня в её ленте всплывает новый набор. «Кувшинки. Моне. 50 оттенков. Уровень: продвинутый». А рядом — «алмазная мозаика, эффект блеска, медитативно». А ещё ниже — мастер-класс «Раскрой художника внутри за 4 занятия, последние два места».
Маргарита Львовна открывает корзину. Прикидывает, куда повесит кувшинки — наверное, в спальню, там свет ещё «правильнее». Палец зависает над кнопкой.
— Это для меня сейчас очень ресурсное, — говорит она коту.
Кот уже ушёл. Но она это знала и без него.
После живописи Маргарита Львовна перешла к земле. «Звёздная ночь» так и зеленеет над комодом, но руки, как она говорит, «просили живого». Живое заказали с доставкой.
Теперь у неё райский сад. Не в смысле — есть, а в смысле — будет. На балконе, четыре квадратных метра, остеклённые, седьмой этаж, северная сторона. Маргарита Львовна решила, что это не помеха, потому что «всё решает энергетика и правильный грунт». Она говорит «пермакультура», «биодинамика», «по лунному календарю» — с тем же уважительным понижением голоса, с каким раньше говорила про правое полушарие. На подоконнике у неё выстроилась аптечка: «Эпин-Экстра», «Циркон», «Корневин» — три пузырька, которыми, по её убеждению, можно поднять кого угодно, в том числе её саму после новогодних.
Вдохновение она черпает в блогах женщин, у которых балконы — настоящие джунгли: монстеры до потолка, лимоны в кадках, орхидеи каскадом. Что эти женщины снимают в Сочи, а она в средней полосе на северной стороне, Маргарита Львовна в расчёт не берёт. Энергетика же.
Заказала по-крупному: семена маракуйи, кофейное дерево «из питомника, с закрытой корневой системой», и орхидею «редкого окраса» — название было написано так длинно и по-латыни, что устоять было нельзя. Купила фиолетовую фитолампу, от которой балкон по вечерам светится так, что сосед снизу однажды многозначительно покашлял в лифте.
Прошло три месяца. Маракуйя взошла, подумала и передумала. Кофейное дерево сбросило листья в знак протеста и стоит палкой. Орхидея редкого окраса «отдыхает» — отдыхает с февраля, и Маргарита Львовна каждое утро проверяет, не передумала ли она отдыхать. Зато, как назло, прёт всё, чего она не заказывала всерьёз: укроп лезет наглым лесом, петрушка кустится, базилик пахнет на весь подъезд, а черри — черри увешан, но зелёный, упрямо, демонстративно зелёный.
Вечер. Фитолампа горит. Маргарита Львовна в халате опрыскивает кофейную палку из пульверизатора и тихо с ней разговаривает.
— Ну ты чего. Ну набирайся. Я ж для тебя «Эпин» развела, по инструкции.
Из комнаты выходит Виктор Палыч с полотенцем — ему надо повесить бельё. Вешать некуда: верёвки заняты, под ними горшки, в углу мешок кокосового субстрата, на табуретке — керамзит для дренажа.
— Рит. А это, — он кивает на палку, — оно живое вообще?
— Оно в состоянии покоя, — не оборачиваясь, отвечает она. — Растение набирает корневую массу. Это нормально для адаптационного периода.
— Восемь месяцев?
— У всех свой темп, Витя. — Она наклоняется, заглядывает палке под несуществующие листья. — Не все обязаны спешить.
Виктор Палыч стоит с полотенцем, как с белым флагом. Потом аккуратно перекидывает его через спинку стула — не на балконе, а в комнате, как партизан на оккупированной территории.
— Я просто говорю, — говорит он в спину. — У соседки Нины вон огурцы. А у нас музей.
— У Нины, — Маргарита Львовна произносит это имя так, будто Нина выбрала лёгкий путь, — у Нины огурцы. А я иду по сложному. Экзотика — это, Витя, уровень.
Палка молчит. Маргарита Львовна опрыскивает её ещё раз — на всякий случай, для энергетики.
В субботу она собирает урожай. Урожай помещается в одну ладонь: пучок петрушки, веточка базилика и горсть черри — зелёных, твёрдых, как пуговицы. Маргарита Львовна раскладывает всё это по бумажным пакетикам так бережно, будто фасует трюфели, и идёт через площадку к Нине.
— Нин, я тебе со своего сада. Всё своё, без всякой химии. — Она протягивает пакетики с лицом человека, дарящего орхидею.
Нина заглядывает внутрь.
— Ой, спасибо… А помидорчики чего зелёные?
— Это черри. Они дозреют. — Маргарита Львовна делает паузу, в которой умещается весь её агрономический авторитет. — На подоконнике. Положишь рядом с бананом — и за недельку покраснеют, там этилен выделяется. Это, между прочим, биохимия.
— А-а, — говорит Нина и держит пакетик так, как держат то, что неудобно вернуть.
За Нининой спиной видно балкон — обычный, без фитолампы, без латыни, заваленный огурцами и спелыми, наглухо красными помидорами. Маргарита Львовна смотрит туда секунду дольше, чем нужно.
— Ну, дозреют так дозреют, — говорит она бодро и идёт к себе.
Дома она высыпает оставшиеся черри на подоконник, на свет, и кладёт рядом банан, как ей советовали в блоге. Зелёные пуговицы лежат и зеленеют.
«Покраснеют, — думает она, поправляя их в ровный рядок. — Я же не для этого. Я для процесса. Для живого». И где-то под этой мыслью, очень коротко, проходит другая — про орхидею редкого окраса, которую она так и не увидела цветущей, — и эту мысль она тоже аккуратно прикрывает листом петрушки.
В воскресенье ей в ленте всплывает новое. «Вырасти ананас из верхушки — это проще, чем кажется!» А рядом — семена личи, «всхожесть 80%». А ещё ниже — «орхидея фаленопсис, мультифлора, на этот раз точно зацветёт у каждого».
Маргарита Львовна сверяется с лунным календарём. Луна растущая — значит, можно. Она открывает корзину, добавляет ананас, личи и орхидею «на этот раз», прикидывает, что ананас встанет туда, где сейчас кофейная палка, — палку она, конечно, не выбросит, палка «ещё подумает».
— Это сейчас очень ресурсное, — говорит она коту.
Кот сидит на подоконнике между зелёных черри и банана и смотрит в окно, на Нинин балкон.
После сада Маргарита Львовна взялась за спицы. Кофейная палка всё ещё думает на балконе, орхидея всё ещё отдыхает, а зелёные черри — три штуки из всей горсти — к октябрю всё-таки покраснели, и теперь Маргарита Львовна при случае напоминает Виктору Палычу: «Видишь. Я же говорила». О том, что краснели они на подоконнике рядом с бананом два месяца, она тактично умалчивает.
Теперь у неё новая философия. Маргарита Львовна против «масс-маркета». Она за «вещи с историей», за «слоу-фэшн» и «осознанное потребление» — слова, которые она произносит так, будто лично участвовала в их изобретении. Главное слово — «эксклюзив». В магазине у всех одинаковое, объясняет она, а у неё будет своё, ручное, тёплое, единственное в мире.
Закупилась серьёзно: пряжа «меринос с альпакой» цвета пыльной розы, бамбуковые спицы, счётчик рядов (который потом ни разу не совпал с реальностью), маркеры петель и стопка стикеров со схемами, расклеенных по холодильнику, как улики. Ночами она смотрит мастер-классы и шёпотом повторяет: «Лицевая, изнаночная, накид» — повторяет так сосредоточенно и нараспев, что это, по её мнению, «даже медитативно».
В голове у неё уже всё связано. Сначала — шарф внуку Мирону, чтобы не как у всех. Потом свитер себе, обязательно с косами, «с аранами» — слово красивое, его приятно говорить. А там, глядишь, и на заказ, подругам, а может, и продавать.
Реальный шарф пошёл волной: то расширялся, то сужался, будто дышал. Там, где случайно набегали лишние накиды, образовались дырки, которые Маргарита Львовна назвала «ажуром». А поскольку дорогой пряжи не хватило, конец она довязала остатками «Пехорки» из старых запасов, отчего нежная альпака внезапно начинала колоться. Но это, решила она, «фактура».
В субботу приходят дочь с внуком. Мирону шесть, и он ещё не научился врать из вежливости.
Маргарита Львовна выносит шарф на вытянутых руках, как выносят награду.
— Мироша. Это тебе. Бабушка сама связала. Такого больше ни у кого нет.
Мирон берёт шарф, мнёт его в кулаке, рассматривает.
— А почему он тут толстый, а тут тонкий?
— Это живая форма, — говорит Маргарита Львовна. — Не как штампованное.
— А тут дырка.
— Это ажур. Дышащая вязка.
— А он колется.
— Это, Мирош, натуральная шерсть. Зато тёплый.
Она уже наматывает шарф ему на шею, виток, ещё виток, Мирон крутится, как кот в переноске.
— Бабуль, мне горло жмёт.
— Это сейчас непривычно, — говорит Маргарита Львовна, делая третий виток. — Привыкнешь — не снимешь.
Дочь смотрит на эту сцену с лицом человека, который выбирает между правдой и миром в семье и выбирает мир.
— Спасибо, мам. Шикарно. Мы дома примерим как следует, да, Мирон? — Она ловко разматывает сына и складывает шарф к себе в сумку, поглубже, как складывают то, что не наденут, но и выбросить рука не поднимется.
Маргарита Львовна замечает, как глубоко он уходит в сумку. Но виду не подаёт.
К концу месяца на диване накапливается коллекция: волнистый шарф, шапка, севшая то ли на полтора уха, то ли на двоих, и нечто квадратное, чему названия так и не нашлось. Виктор Палыч обходит диван по дуге и садится в кресло — на территорию, ещё не занятую эксклюзивом.
— Рит, — осторожно говорит он. — А куда ты это всё?
— Найдётся применение, — отвечает она. — Хорошие вещи не пропадают.
И применение находится. Котовая корзинка в углу — старая, продавленная, кот в ней давно лежит из принципа, а не из удовольствия. Маргарита Львовна берёт волнистый шарф, квадратное нечто, выстилает дно, подтыкает по краям, взбивает, как взбивают перину.
— Ну вот. Эксклюзивная лежанка. Цвета пыльной розы.
Кот — тот самый кот, что ушёл от «Звёздной ночи» и сидел между зелёных помидоров, — подходит, обнюхивает. Долго. Потом залезает, топчется, разворачивается три раза и укладывается в гнездо из «ажура» и косых петель так основательно, будто всю жизнь этого и ждал. И — мурчит.
Маргарита Львовна замирает над корзинкой. Стоит дольше, чем нужно.
«Хоть кому-то впору», — думает она, и где-то под этой мыслью проходит другая, совсем короткая: что эксклюзив она вязала для людей, а единственным ценителем оказался кот. Она поправляет ему квадратное нечто под бок и эту мысль аккуратно подтыкает туда же, под кота.
— Это тебе, между прочим, меринос с альпакой, — говорит она ему строго. — Цени.
Кот ценит. Кот мурчит громче.
В воскресенье ей в ленте всплывает новое. «Свяжи свитер с косами за одни выходные — даже если ты совсем новичок!» А рядом — «набор для вязания пледа, всё включено, схема в подарок». А ещё ниже — мастер-класс «Реглан сверху без швов, последние три места».
Маргарита Львовна открывает корзину. Свитер с косами, плед, набор «всё включено». Прикидывает: свитер — себе, к Новому году, а плед, пожалуй… плед, пожалуй, тоже коту, у него теперь есть вкус, у единственного в семье.
— Это сейчас очень ресурсное, — говорит она.
Но кот уже спит в её эксклюзиве и не отвечает. Маргарита Львовна берёт спицы, набирает первый ряд нового свитера и шепчет, нараспев, почти спокойно: «Лицевая, изнаночная, накид».