Октябрь в этом году выдался таким, что я перестал доставать из шкафа осеннее пальто и сразу полез за зимним. Но это не помогло. Холод проникал не снаружи, а откуда-то изнутри. Будто за последние недели я растратил весь внутренний запас тепла и теперь сидел на своей кухне, обхватив ладонями кружку и не мог согреться.
Звонок раздался в шесть сорок утра. Тарасов даже не поздоровался.
– Дорохов, Автозавод, проспект Кирова, дом сорок один, старушка. Похоже на бытовуху, но участковый чего-то засомневался. Съезди, посмотри.
Я положил телефон на стол и минуту разглядывал трещину на потолке. Трещина появилась в августе, когда наверху делали ремонт. Я обещал себе её заделать, обещал уже два месяца. В половине восьмого я выехал. «Пассат» завёлся не сразу, как обычно бывает по холоду. Я налил в термос чаю с чабрецом — привычка, от которой не мог избавиться с тех пор, как бросил курить. Чай помогал. Не от холода. А от того, что по утрам, до первой работы, внутри что-то сосало, и эта кружка в руках заглушала это чувство.
Дорога на Автозавод в это время — кошмар. Поток на проспекте стоял плотно, я уткнулся в зад какой-то «Газели» и медленно полз, разглядывая серый утренний город за окном. Дома, остановки, редкие прохожие в куртках с поднятыми воротниками. Впереди, ещё далеко, уже угадывались заводские трубы. Горьковский автомобильный ещё работал, хотя и не так, как в наши студенческие годы. Тогда казалось, что этот завод будет вечно. Сейчас казалось, что вечно только это утреннее стояние в пробках. Медленное движение к работе, к чужой смерти, к очередной папке.
К дому 41 по проспекту Кирова я подъехал в восемь двадцать. Обычная пятиэтажка-хрущёвка, серая, со светлыми пятнами на штукатурке. Возле подъезда стояла «буханка» скорой и потрёпанный «Логан» уголовного розыска. Маленькая толпа человек из шести жалась к скамейке. Соседи, разбуженные суетой. Оперуполномоченный Кровцов увидел меня и пошёл навстречу. С Кровцовым мы уже работали, он был въедливый, из тех, кто пишет рапорт и подшивает всё там, где можно ограничиться объяснительной. Я ценил это качество.
– Артём Андреевич, – он кивнул и пожал мне руку. Ладони у него были холодные. – Третий этаж, квартира восемнадцать. Корнилова Антонина Сергеевна, семьдесят один год.
– Кто вызвал?
– Соседка снизу, Колесникова. Говорит, у Антонины Сергеевны третьи сутки горит свет на кухне и не выключается радио. Пошла стучать — не открыли. Тогда вызвала участкового, участковый — нас.
– А внутри как зашли?
– Дверь открыли, замок не был заперт. На защёлку только, понимаете? Будто кто-то выходил и захлопнул за собой.
Я кивнул. Это уже было кое-что.
– Что внутри?
– На полу в кухне. Удар виском о батарею. Эксперт уже там, говорит, похоже на падение. Кровь, всё как положено. – Кровцов замешкался. – Артём Андреевич, на столе две чашки.
– Две?
– Из одной пили чай, вторая – нетронутая.
Я ничего не ответил. Поднялся в подъезд. Дверь 18-й квартиры на третьем этаже была приоткрыта. Я надел перчатки и вошёл. Прихожая узкая, как пенал. Слева вешалка, на ней женское синее пальто, серое, аккуратное. Под вешалкой две пары обуви, тоже женской, тоже аккуратной. Никакого мужского, ничего. Никаких намёков на гостей. Прямо передо мной кухня, маленькая, метров шесть. Стол у окна, накрытый клеёнкой в синюю клетку. На столе две чашки. Чайник на плите, на ощупь холодный, но было видно, что им недавно пользовались. На подоконнике горшки с фиалками, ухоженные, цветущие даже в октябре.
И на полу — Антонина Сергеевна Корнилова. Она лежала на боку, головой к батарее. Седые волосы аккуратно собраны в пучок, но один локон выбился и лежал на щеке. Платье тёмно-синее в мелкий цветочек. Шерстяные чулки, тапочки: один на ноге, второй откатился к плите. На виске рана и тёмное пятно на полу, уже подсохшее. Эксперт, Володя Шумилов, сидел на корточках и что-то записывал в блокнот. Увидев меня, поднялся.
– Здорова, Артём. Картина простая. Ударилась виском об угол батареи. Угол острый, видишь? Падение боком, с высоты собственного роста. Может, плохо стало, давление, сердце. Подобное у пожилых бывает по три раза в неделю. Время смерти около шестидесяти часов, то есть где-то вечером во вторник.
Я подошёл к столу. Две чашки. Одна пустая, с засохшими следами чая на самом дне, чайная ложечка лежала рядом. Вторая полная до половины, чай совсем остыл, плёнка сверху. Я наклонился к пустой чашке. И вот тут у меня внутри что-то остановилось.
– Володя. Посмотри на эту чашку. На пустую.
Он подошёл, наклонился.
– Ну, чашка.
– Она вытерта.
– В смысле?
– Изнутри, видишь? Стенки сухие. Почти сухие. Только на самом донышке осадок остался. Если бы из неё просто выпили и поставили, на стенках должны быть потёки, разводы от чая. А тут будто кто-то взял полотенце и протёр внутри. Не вымыл, а вытер. И следов пальцев не оставил.
Володя помолчал. Потом сказал тихо:
– Может, она сама так делала? Аккуратная была старушка.
– Аккуратная старушка не вытирает чашку насухо изнутри после чая.
Я выпрямился и оглядел кухню. Радио на холодильнике всё ещё работало. Тихо, какая-то утренняя передача про здоровье. Антонина Сергеевна слушала радио. Заваривала чай на двоих, разговаривала с гостем. Гость выпил свой чай, вытер чашку изнутри полотенцем. Антонина свой не допила. А потом она оказалась на полу у батареи.
– Володя, – сказал я. – Оформляй как подозрительное.
– Я не закрываю, – он посмотрел на меня устало. – Дорохов, у меня сегодня ещё два выезда. У тебя что, на пустом месте интуиция сработала?
– Не на пустом. Вытертая чашка — это раз. Незапертый замок — это два.
Он вздохнул, кивнул, вернулся к работе. Я ещё минуту постоял посреди кухни, оглядывая её. Маленькую, чистую, какую-то чайную, одинокую. На холодильнике магнитики из разных городов, штук десять. Сочи, Кисловодск, Суздаль. Старая женщина любила путешествовать или ей привозили сувениры. На стене над столом иконка в простом окладе Богородицы. И больше ничего личного. Ни одной фотографии. Ни одной. Это меня тоже зацепило. У одиноких стариков обычно вся стена в фотографиях. А тут пусто.
Я вышел из кухни и заглянул в комнату. Полированный сервант советский, хлебница, диван, телевизор. На серванте снова никаких фотографий. Книги за стеклом, потрёпанные тома собраний сочинений, как у всех: Чехов, Тургенев, Куприн. Что-то здесь было не так. Не в смерти, а в жизни. Я спустился во двор. Кровцов курил у машины.
– Кто из соседей был с ней ближе всего?
– С третьего этажа, говорят, Грачёва Зинаида Павловна, учительница на пенсии. Она и всех тут по именам помнит.
– Я к ней.
Кровцов кивнул и затушил сигарету. Я обернулся и посмотрел на окна третьего этажа. На одном из них шевельнулась занавеска. За мной уже наблюдали.
***
Зинаида Павловна Грачёва открыла дверь раньше, чем я успел нажать на звонок второй раз. Она стояла в проёме. Невысокая, сухенькая, с прямой спиной и седыми волосами, собранными в строгий узел. На ней был серый шерстяной кардиган и брошь в виде ландыша на воротнике блузки.
– Артём Андреевич, я ждала, что кто-то придёт, – сказала она ровным голосом. – Проходите. У меня заварен чай. С бергамотом, если не возражаете.
Я не возражал. Я вообще на работе редко возражаю старушкам, которые предлагают чай. Это один из главных принципов моей профессии: пить чай, когда наливают. Так узнаёшь больше, чем за десять допросов. В её квартире было чисто. В комнате стеллажи от пола до потолка, забитые книгами, но стены в фотографиях в рамках. Молодая женщина, очень похожая на Зинаиду Павловну, рядом с мужчиной в военной форме. На столе стопка тетрадей в линейку.
– Я внуку готовлю задание, – пояснила она, заметив мой взгляд. – Он в третьем классе. Школы сейчас, знаете ли, не те. Приходится дорабатывать.
Мы сели. Она разлила чай в две чашки. Одну, с отколотым краем, поставила перед собой.
– Зинаида Павловна, расскажите про Антонину Сергеевну. Что она была за человек?
Старушка помолчала, разглядывая чай.
– Знаете, Артём Андреевич? В моём возрасте быстро привыкаешь к тому, что соседи умирают. За последние десять лет в нашем подъезде ушло шестеро. И каждый раз я думаю: вот, теперь я знаю, кто это был. А теперь его нет. И больше не узнаю никогда.
– То есть Антонину Сергеевну вы не знали?
– Я её знала тридцать шесть лет. Каждый день видела. Здоровались, разговаривали о погоде, о ценах, об управляющей компании. Я даже знала, что она любит грушевый компот и не выносит рыбу. – Зинаида Павловна посмотрела на меня внимательно. – Но при этом я не знала ничего. Понимаете разницу?
– Понимаю.
– Она появилась в нашем доме в восемьдесят шестом году. Осенью. Я это помню точно, потому что у меня тогда заболел муж, и я как раз бегала по аптекам. И вот возвращаюсь — на третьем этаже новая жилица. Тихая, вежливая, лет тридцати пяти. Сказала, что приехала из Кирова, что работает библиотекарем, что мужа потеряла. Мы все поверили, а почему было не верить?
– А потом?
– А потом ничего. Все эти годы — ничего. Никаких родственников не приезжало, никаких подруг. Никаких писем. Я в подъезде знаю, кому что приходит. И к ней одна и та же корреспонденция двадцать лет: пенсия и квитанции. К ней не приходило ничего. Она ставила свечи в храме на Молодёжном. Ходила в библиотеку, даже после того, как там уже не работала. Помогала соседским детям с уроками, у меня самой внук к ней бегал. И всё.
– Враги были?
Зинаида Павловна усмехнулась.
– Какие враги, Артём Андреевич? У таких, как Антонина, не бывает врагов. У них бывает только лапша сверху.
– Лапша?
– Из двадцать второй, Геннадий. Слесарь бывший. На Автозаводе работал. Теперь сторожем где-то перебивается. Пьёт. Затопил Антонину Сергеевну в августе. Залил ей всю кухню. Труба у него лопнула, а он сутки не замечал, потому что был в запое. Она с ним долго разговаривала, по-доброму, а он её послал. Тогда она пошла в управляющую. И на той неделе, кажется, в среду, он спустился, стучал к ней в дверь, кричал на весь подъезд: «Ты, старая, доиграешься, я тебя прибью однажды!». Я сама слышала. И не только я.
– Я запишу. А ещё кто к ней ходил?
– Социальный работник, Полякова Лариса. Каждую неделю, вторник и пятница. Антонине Сергеевне по возрасту полагалась, у неё со зрением последние годы плохо стало. Лариса приносила продукты, помогала в аптеку сходить.
– Что вы о ней думаете?
Зинаида Павловна помолчала, отпила чай.
– Я её, Артём Андреевич, не люблю. Не за что-то конкретное, просто не люблю. Знаете, есть такие люди. Улыбаются, говорят правильные слова, а у тебя ощущение, будто тебя в магазине разглядывают как товар. Вот она такая.
– Что-то конкретное замечали?
– Однажды, в прошлом мае. Я заходила к Антонине занести лекарства. Лариса как раз была там. Они сидели на кухне, и Лариса говорила: «Антонина Сергеевна, вы бы оформили доверенность, чтобы я могла за вас в банке расписываться. А то вам уже тяжело туда ходить». Антонина ответила тихо: «Не надо, Ларочка. Я сама пока могу». А Лариса так на неё посмотрела... – Зинаида Павловна нахмурилась. – Знаете, как смотрит кошка на чужую блюдечко с молоком? Вот так.
– Я запишу. И ещё подчеркну. Зинаида Павловна, последний вопрос. Антонина Сергеевна жила в нашем доме давно. Деньги у неё были?
– Откуда у библиотекаря деньги, Артём Андреевич? Пенсия. Она тратила пенсию.
Зинаида Павловна посмотрела на меня внимательно.
– А вот это интересный вопрос. Знаете, она экономила всегда. На всём. Хлеб брала самый дешёвый, мясо только по праздникам. Одежду носила годами. И при этом никогда не жаловалась на бедность. У меня было ощущение, что деньги у неё есть, но она их куда-то откладывает. Не на себя.
– На кого же?
– Не знаю. Никогда не спрашивала. Это не моё дело.
Я допил чай, поблагодарил, встал.
– Артём Андреевич, – сказала она мне в спину, когда я уже был у двери. – Вы найдите того, кто к ней приходил. У меня плохое предчувствие.
– Что вы имеете в виду?
– У неё была фотография. Я её видела один раз, случайно. Настольная лампа упала, она не успела убрать. Маленький мальчик, лет шести. Чёрно-белая фотография, старая. Я спросила: «Это кто, Антонина Сергеевна? Племянник?». Она забрала фотографию и сказала: «Это мой грех, Зинаида Павловна. Мой большой грех».
Я остановился.
– Когда это было?
– Лет пять назад. Может, шесть. Я тогда не придала значения. А теперь думаю, может, надо было.
Я кивнул и вышел.
Я поднялся к 22-й квартире. Сверху доносился шум. Кажется, передвигали мебель. На звонок никто не отреагировал. Я постучал. Шум внутри прекратился, потом раздались шаркающие шаги. Дверь открылась без вопроса «кто там?». На пороге стоял мужчина лет шестидесяти, но выглядел он на семьдесят. Лицо одутловатое, в красных прожилках.
– Чего надо? – спросил он хрипло.
– Геннадий Викторович Лапин?
– Ну?
– Следователь Дорохов. К вам можно?
Он смотрел на меня секунд десять, моргая, потом до него дошло.
– А, это из-за старой, что ли? Из 18-й?
– Из-за неё.
Лапин криво усмехнулся.
– Ну, померла, и что? Все там будем. Я её, что ли, убивал?
– Можно войти?
Он мотнул головой и пошёл вглубь квартиры. Я зашёл следом. В комнате он плюхнулся на диван, не предложив сесть. Я остался стоять.
– Геннадий Викторович, у вас с Антониной Сергеевной были конфликты?
– Были. И что?
– Расскажите.
– Что рассказывать? Затопил я её, по пьяни. Труба лопнула, я не заметил. Она пошла жаловаться, управляющий штраф впаял. Я ей высказал, что думаю.
– Вы ей угрожали, свидетели слышали.
– Ну, орал. Что? Я много кому орал, бабам, начальнику, телевизору. Все живы пока.
– Где вы были в ночь со вторника на среду?
Он задумался долго, потом сказал:
– На работе. Сторожем на старом складе Автозавода. Смена с восьми вечера до восьми утра. Журнал есть, напарник есть.
– Чего хочешь спрашивать?
– Именно напарника.
– Семён Макузин. Ваняч, он там третий год сидит.
Я записал. Лапин смотрел на меня с какой-то усталой ненавистью.
– Слушай, начальник, я её не убивал. Я её, конечно, не любил. Старуха была чопорная, заносчивая, но не убивал. Орать — это одно, а руку поднять — это другое. Я в жизни ни на одну бабу руку не поднял. Хочешь, верь, хочешь, не верь.
Я кивнул и вышел.
Спустился во двор. Кровцов уже уехал по другому вызову. Я сел в «Пассат», достал блокнот, записал: *Лапин. Версия очевидная. Алиби надо проверить, но он не похож на того, кого Антонина впустила бы и налила бы чаю. Полякова, социальный работник. Доверенности, возможно схема. Фотография мальчика. «Мой большой грех». Слишком долгая тишина.*
Я завёл машину. На дворе висел туман, и заводская труба Автозавода исчезала в нём где-то на середине. Город был серый, утренний, замерший. Город, в котором всю свою вторую жизнь прожила женщина, которую никто толком не знал. Я ехал в собес. К Ларисе Поляковой.
***
Автозаводский собес располагался в одноэтажной пристройке к жилому дому на улице Краснодонцев. В коридоре сидели человек пять. Все пенсионеры, все с папками и квитанциями в руках. Я прошёл мимо них в кабинет номер четыре. Лариса Полякова сидела за столом, заваленным бумагами, и говорила по телефону. Когда я вошёл, она подняла глаза, кивнула, мол, минуту, и продолжила говорить.
– Антонина Ивановна, но я же вам уже объясняла. Доверенность нужна, чтобы я могла за вас в банк ходить. Это для вашего удобства. Завтра я к вам зайду, всё подпишем.
Она положила трубку и улыбнулась мне. Улыбка профессиональная. Такая, какой улыбаются продавцы в дорогих магазинах. Лет ей было сорок девять, но выглядела она моложе. Тонкие черты лица, прямые тёмные волосы до плеч, аккуратный макияж. Серьги небольшие, но настоящие, золото с гранатами. На пальце кольцо тоже золотое, с тёмным камнем. Я отметил это всё машинально.
– Здравствуйте. Чем могу помочь?
– Следователь Дорохов. По поводу Корниловой Антонины Сергеевны.
Лицо её мгновенно изменилось. Профессиональная улыбка ушла. И появилось то, что должно появляться у социального работника, когда умирает её подопечная. Печаль, сочувствие, лёгкий шок. Очень правильное лицо.
– Господи, что с Антониной Сергеевной?
– Её нашли мёртвой в её квартире позавчера.
– Господи, – повторила она и закрыла лицо руками. Подержала так секунд пять, потом убрала руки, и в глазах её стояли слёзы. – Я же к ней должна была в пятницу. Боже мой, как это случилось?
– Это мы и выясняем. Лариса... Как ваше отчество?
– Сергеевна. Лариса Сергеевна.
– Лариса Сергеевна, расскажите, когда вы её видели в последний раз.
Она вытерла глаза салфеткой аккуратно, чтобы не размазать тушь.
– Во вторник. Я была у неё во вторник, с двух до трёх. Приносила продукты, она просила гречку, молоко, хлеб. Сидели, пили чай. Всё было как обычно.
– Она ничего необычного не говорила?
– Нет. Мы говорили о её самочувствии. Она жаловалась на колено. У неё давно артрит. Я обещала записать её к ревматологу.
– Она была одна?
– Конечно, одна. К ней никто не ходил. Антонина Сергеевна — одинокий человек. Родственников нет.
– Совсем нет?
– Совсем. Я её карту веду четыре года. В графе «ближайшие родственники» — прочерк. Она сама всегда говорила: «Ларочка, я одна как перст».
Я кивнул и пометил в блокноте: *Одна как перст. Её слова, со слов Поляковой.*
– Лариса Сергеевна, у вас были ключи от её квартиры?
– Были запасные. Так делают со всеми одинокими подопечными. Мало ли что? Сердце прихватит, упадёт, не сможет открыть, чтобы можно было войти.
– Кто ещё имел ключи?
– Насколько я знаю, только я и она сама.
– Где они хранятся?
Лариса замешкалась на секунду. Очень небольшую секунду. Другой бы не заметил.
– У меня в столе. В кабинете. Да, в нижнем ящике. Ящик запирается.
– Когда вы в последний раз их брали?
– А я ими не пользовалась. Антонина Сергеевна сама всегда открывала. Ключи — это так, формальность.
Я записал. Потом поднял глаза.
– Лариса Сергеевна, вы предлагали Антонине Сергеевне оформить на вас доверенность?
Она снова замешкалась, на этот раз заметнее.
– Предлагала. Это стандартная практика. У меня сейчас шесть подопечных, и у троих из них такие доверенности есть. Это удобно. Я могу за них коммуналку оплачивать, в банк ходить, лекарства выкупать. Бабушкам тяжело передвигаться.
– Антонина Сергеевна отказалась?
– Сначала отказывалась. Потом, кажется, начала задумываться.
Полякова посмотрела на меня прямо.
– А что, в этом есть что-то предосудительное?
– Нет, просто уточняю. Где вы были во вторник вечером и в среду?
– Во вторник вечером дома, муж может подтвердить. Утром среды на работе, с восьми. Журнал явок есть.
– Муж кем работает?
– Аппаратчиком на капролактам в Дзержинске. У него вторая смена, домой возвращается в одиннадцать вечера.
– То есть во вторник вечером до одиннадцати вы были одна?
Лариса посмотрела на меня внимательно. Слезы уже высохли.
– Артём Андреевич, я правильно понимаю, меня в чем-то подозревают?
– Никого пока ни в чём не подозревают. Я просто собираю информацию.
– Я была дома, смотрела телевизор, готовила ужин. Никаких свидетелей у меня, кроме мужа после одиннадцати, нет.
Она помолчала.
– Вы же понимаете, как это выглядит для меня? Я работаю с этими стариками. Они мне как родные. Антонина Сергеевна — самая тихая, самая интеллигентная из всех моих подопечных. И вы приходите и спрашиваете, где я была.
– Такая работа, Лариса Сергеевна. Не сердитесь.
– Я не сержусь. Я понимаю.
На столе у стены стояла батарея пластиковых стаканчиков для посетителей у кулера. Я взял один, налил воды.
– Можно?
– Конечно.
Я выпил воду в три глотка. Стаканчик поставил на край её стола. Она взглянула на стаканчик, потом на меня. Чуть-чуть. Незаметно, почти. Этого «чуть-чуть» мне хватило.
– Последнее. Сколько у Антонины Сергеевны было денег на счете? Вы знаете?
– Откуда мне знать? Я её карту не вела в банке.
– Но видели когда-нибудь её сберкнижку?
– Видела один раз. Она доставала её при мне, искала какую-то квитанцию. – Лариса хмурилась, припоминая. – Кажется, там было не очень много. Полторы тысячи, что ли? Не знаю точно. Я не подглядывала.
Я кивнул и поднялся. Стаканчик аккуратно подсыпал за самый край двумя пальцами, за дно. Лариса смотрела в бумаги и, кажется, не обратила внимания.
В коридоре пенсионеры всё так же сидели на скамейке. Одна из них, маленькая женщина в синем платке, посмотрела на меня и спросила тихо:
– Молодой человек. Вы из полиции?
– Следователь.
– Это вы про Антонину Сергеевну спрашиваете?
– Откуда вы знаете?
– Так в подъезде все говорят. У нас тут быстро всё разносится. – Она вздохнула. – Хорошая была женщина. Тихая, незлая. Жалко.
– Вы её знали?
– Я в соседнем подъезде живу. Мы с ней в библиотеку вместе ходили. Она там до пенсии работала. Хорошим библиотекарем была.
– Скажите, – я опустился перед ней на корточки, чтобы не возвышаться, – вы не замечали, чтобы к ней кто-то приходил? Мужчина, например?
Женщина задумалась.
– Знаете, я в её подъезд не хожу. Но как-то в сентябре, в конце, я возвращалась из аптеки и видела, как она у подъезда стояла. С высоким мужчиной в тёмном пальто. Они разговаривали. Я подумала, что родственник. Хотя она всегда говорила, что родственников нет.
– Лицо запомнили?
– Лицо нет. Далеко было. Только что высокий и пальто длинное. И ещё он держал её за локоть. Не сильно. Как держат, когда поддерживают.
Я записал.
– Вас как зовут?
– Колесникова Тамара Петровна. Это вы вызвали полицию?
– Я. Спасибо, Тамара Петровна.
Я вышел на улицу. Туман уже рассеивался, и проспект Кирова открывался серой полосой до самого горизонта. Я достал из кармана упаковку «Орбита» и положил пластинку в рот. Привычка вместо привычки. Высокий мужчина в тёмном пальто. Конец сентября. Это был не Лапин. В правой руке у меня был пакет со стаканчиком. Я положил его в багажник, в подписанный конверт. Свидетельские образцы со следами слюны и отпечатками. Вещь, которая в нашем деле решает больше, чем все алиби вместе взятые.
***
В банк я поехал ближе к полудню. Отделение Сбербанка на Молодёжном проспекте. Большое, тихое, с тремя окошками для пенсионеров и одним для всех остальных. Меня провели в кабинет к управляющей. Женщина лет пятидесяти в строгом костюме, с очень прямой спиной.
– По запросу следствия, – сказала она, открывая папку. – Корнилова Антонина Сергеевна, 1951 года рождения. Счёт открыт в 1986 году. – Она подняла глаза. – Один из старейших наших счетов. Вёлся непрерывно тридцать шесть лет.
– Остаток?
– На сегодняшнее утро — 893 200 рублей.
Я записал цифру. Потом ещё раз посмотрел на неё.
– 893 тысячи у библиотекаря на пенсии?
Управляющая едва заметно усмехнулась.
– Артём Андреевич, у нас бывают такие счета. Старики копят всю жизнь. Не доверяют никому, кроме сберкассы. Пенсию получают, тратят минимум, остальное — на книжку. За тридцать-сорок лет накапливается прилично. А некоторые ещё и работали. Она же работала библиотекарем до 2010 года. Это тоже шло на книжку.
– А движение по счёту? Регулярные снятия, переводы?
Она развернула ко мне распечатку.
– Вот, это самое интересное. Регулярных снятий мало. Раз в два-три месяца, небольшие суммы, тысяч по пять-десять, видимо, на крупные покупки. А вот переводы... Да, постоянные. Раз в месяц, иногда раз в два месяца.
– Куда?
– На счёт в Кировской области. Город Киров, отделение номер 860012. Получатель: Сомов Виктор Леонидович.
Я записал имя. *Сомов Виктор Леонидович.*
– Когда начались переводы?
– В 1998-м. После деноминации. Сначала маленькие, по двести-триста рублей, потом больше. В последние годы по семь тысяч в среднем. Последний перевод — 15 октября этого года.
– То есть за неделю до смерти?
– Получается так.
Я посмотрел на распечатку. Перевод за переводом, год за годом. Двадцать четыре года регулярных отправлений. Ни родственнику. Корнилова официально не имела родственников. Не благотворительному фонду. Фонды так не получают. Конкретному человеку. Виктору Леонидовичу Сомову.
– Скажите, а заявления на переводы кто оформлял? Она сама?
– Сама. Всегда сама. У нас здесь подпись её. Образец с 86-го года. Менялась рука, конечно, с годами, но подпись та же. Никаких доверенностей не оформляли.
– А по этому счёту в Кирове можете что-то сказать?
– Пока только то, что счёт активный. Открыт в 1998 году. Сомову Виктору Леонидовичу. 1980 года рождения. Дальше запрос в Кировское отделение надо отправлять.
– Отправьте, пожалуйста, срочно.
– Уже подготовлено.
Я ещё раз пробежал глазами по распечатке. 1980 года рождения. Получается, Сомову сейчас 42. В 1998-м ему было 18. Возраст выпуска из детдома, например. Я вспомнил слова Зинаиды Павловны: *«Это мой грех, Зинаида Павловна. Мой большой грех»*. Мальчик на фотографии лет шести. Если этому мальчику в 86-м было 6, то сейчас ему 42.
Я положил распечатку в папку, поблагодарил управляющую и вышел на улицу. Перед самым отделением, через дорогу, был сквер. Я перешёл, сел на скамейку, достал блокнот и стал просто записывать всё, что знаю:
«Антонина Корнилова. 71 год. В Нижнем 36 лет. До этого — Кировская область (по её словам, никем не проверено). На счёте почти 900 тысяч. Больше 20 лет переводит деньги Сомову Виктору Леонидовичу. 1980 года рождения. Возможно, её сын. Возможно, мальчик с фотографии, который вырос. «Это мой большой грех».
Полякова. Социальный работник. Знала о деньгах. Возможно, видела сберкнижку. Доверенность не получила. Была у Антонины во вторник днём. Алиби на вечер — только муж после 23:00. В кабинете у меня есть её стаканчик с водой. И если повезёт, отпечатки её пальцев и слюна.
Неизвестный мужчина в тёмном пальто. Конец сентября. Держал за локоть. Возможно, тот самый Виктор Сомов».
Я закрыл блокнот. Туман уже совсем разошёлся, и на небе висело низкое жёлтое солнце. Я посмотрел на часы. Четверть второго. До конца рабочего дня в банке Кирова оставалось ещё несколько часов. Я позвонил Кровцову.
– Кровцов, мне нужны данные на Сомова Виктора Леонидовича. 1980 года рождения, прописка Кировская область. Срочно. Где работает, где живёт, какие связи. И пробей мужа Поляковой. Поляков, аппаратчик, капролактам, Дзержинск. Алиби на вечер вторника.
– Понял. Сколько времени даёшь?
– До конца дня.
– Постараюсь.
– И ещё. Я отвезу в лабораторию пластиковый стаканчик, образец слюны и пальцевых отпечатков Поляковой, добровольно оставленные в кабинете. Поставь, чтобы взяли на хранение. Сравнивать пока ни с чем. Будет с чем — я скажу.
– Понял.
Я положил телефон и пошёл к машине.
***
В тот же день, ближе к вечеру, я снова поехал на проспект Кирова. Не к Антониной квартире. Туда уже никто не пускал, опечатано. К Колесниковой. Тамара Петровна жила в 8-й квартире, прямо под Антониной. Открыла мне сразу, будто ждала. На ней был фартук, и из квартиры пахло жареным луком.
– Я как раз ужин готовлю, – сказала она извиняющимся тоном. – Зять придёт. Вы проходите. У меня на кухне можно посидеть.
Кухня у неё была такая же маленькая, как у Антонины этажом выше. Та же планировка, тот же стол у окна. Только клеёнка не в синюю клетку, а в жёлтый горошек. На плите шипела сковорода. Тамара Петровна выключила газ, переставила сковороду на холодную конфорку и села напротив меня.
– Спрашивайте.
– Тамара Петровна, вы сказали, что у Антонины Сергеевны трое суток горел свет. Расскажите подробнее.
– Так и было. Во вторник вечером. Это я помню, потому что я как раз сериал смотрела. Выглянула в окно, потому что соседская кошка опять лезла на мой подоконник, и увидела свет наверху. Из её кухни. У нас же кухни друг над другом. Я не подумала ничего. У всех свет горит вечером. Снова. И ночью я около двенадцати вставала пить. Снова горит. И радио слышно через перекрытие. Тихо, но слышно. Я в среду ещё не насторожилась. А в четверг утром стала снова свет. И радио всё ещё бубнит. Тут я и подумала: что-то не то. Поднялась, стучать — никто не открыл. Тогда позвонила в полицию.
– Вы во вторник вечером ничего не слышали? Шаги, голоса, ссору?
Тамара Петровна задумалась. Сложила руки на коленях, прикрыла глаза.
– Шаги слышала. Но у нас тут всегда шаги слышно. Перекрытия тонкие. Голоса... Знаете, кажется, да. Тихо, но было. Не ссора, спокойный разговор. Я помню, потому что я даже подумала: опять у Антонины Сергеевны Лариса задержалась. Хотя Лариса по вторникам обычно днём ходит. Не вечером.
– Голоса какие? Мужские, женские?
Она задумалась снова. Дольше.
– Через перекрытие, Артём Андреевич, словами ты не разберёшь. А вот тембр... Да. Высокие оба. Я бы сказала, оба женские. Если бы мужской был, я бы поняла, у мужского низ другой, бубнящий.
– Во сколько примерно?
– Часов в восемь. Может, в девять. Я уже сериал смотрела. И звук на телевизоре был приглушённый. Поэтому я и слышала.
– А потом?
– А потом я не помню, чтобы что-то слышала. То есть... знаете, был один момент. Глухой звук. Не громкий, не удар, не падение посуды. Просто глухо. Будто кто-то на пол что-то поставил тяжёлое. Я ещё подумала: Антонина Сергеевна, видимо, мешок с картошкой передвинула. Я тогда даже не вспомнила, что у неё артрит и она мешки не передвигает.
Я записал.
– Тамара Петровна, а человека, который выходил, вы не видели?
– Не видела. Я в подъезд не выходила. У нас же подъезд... Он с двора, а окна кухни на улицу. Кто из подъезда выходит, мне не видно.
– А по лестнице шаги слышали?
Она задумалась.
– Слышала, но я не отличу наш подъездный шаг от чужого. У нас на пятый этаж все ходят. Я весь день слышу шаги.
– Спасибо. Ещё один вопрос. Вы говорили, у подъезда видели Антонину Сергеевну с мужчиной в конце сентября. Это был единственный раз?
– Нет. Я его потом ещё раз видела. В середине октября, кажется, числа десятого, двенадцатого. Он стоял у подъезда один, не заходил. Будто ждал кого-то или решал, заходить или нет. Я тогда подумала: странный человек, чего стоит? Минут пятнадцать так простоял. Потом ушёл.
– Он не звонил в домофон?
– У нас домофона нет. Дом старый. Просто кодовый замок, но он давно сломан. Дверь всегда открыта.
– Лицо запомнили в этот раз?
– Лучше запомнила. Лет сорок, может, чуть больше. Высокий, худой. Волосы тёмные, коротко стриженные. Лицо, знаете, такое лицо, как у людей, которые много работают руками. Усталое. Грубоватое. Но не злое. Совсем не злое. Скорее, как у человека, которому больно.
Я записал это.
– Тамара Петровна, если я вам покажу фотографию, узнаете?
– Постараюсь.
– Хорошо. Я к вам ещё зайду.
Я уже собирался уходить, когда она вдруг сказала:
– Артём Андреевич, ещё одно. Может, пустое, но скажу.
– Говорите.
– Антонина Сергеевна... она в последние недели, недели три-четыре, была другая.
– В каком смысле?
– Не знаю, как объяснить. Спокойней. То есть она и так была спокойная, тихая. Но в последние недели... как будто она отпустила что-то. Как человек, который долго что-то держал и вот опустил руки. У меня тётка так перед смертью была. Притихала. Лицо разгладилось. Я её хоронила в сорок четвёртом. И вот эта Антонина Сергеевна была похожа лицом.
– Вы думали, она знала, что умрёт?
– Не знаю. Может, не знала, но что-то в её жизни кончилось. Или наоборот, началось. – Тамара Петровна помолчала. – Однажды я её на лестнице встретила. Она спускалась, я поднималась. Поздоровались. Она остановилась и говорит: «Тамарочка, какой хороший день сегодня». День был серый, дождливый, ничего хорошего. Я спросила: «Чем же он хороший?». Она улыбнулась и говорит: «Тем, что я наконец перестала бояться».
Я записал и эту фразу.
– Когда это было?
– Недели две назад. Может, чуть меньше.
Я поблагодарил и вышел. На лестнице между третьим и вторым этажом я остановился. Через окно был виден двор, серый, скудный, с двумя сидящими на скамейке старичками, кормящими голубей. Стандартный двор стандартного дома стандартного города. Антонина Сергеевна перестала бояться. Чего она боялась 36 лет?
В кармане завибрировал телефон. Кровцов.
– Дорохов, есть на Сомова. Виктор Леонидович, 80-го года рождения. Прописан в Кировской области, город Слободской. Но фактически, внимание, последние 12 лет живёт в Дзержинске. Улица Гайдара, дом 9, квартира 17. Работает аппаратчиком на Капролактаме.
Я замер.
– Кровцов, повтори.
– Аппаратчиком на Капролактаме. В Дзержинске.
Там же, где муж Поляковой.
– Там же.
– Кровцов, что с алиби Полякова?
– Подтверждается. Вторая смена с 14 до 22. На вахте отметился, в журнале есть, мастер видел. Никуда отлучиться не мог.
– Хорошо, спасибо.