Нравился мне очень в отрочестве этот фильм, а особенно молодой Михаил Ефремов – так он, несмотря ни на что, и остался для меня навсегда Дубровским, образ которого я до сих пор ясно вижу сквозь его маску времени и бед. Роман тоже в свое время зачитала до дыр, жадно изучив и планы Александра Сергеевича на третью часть – даже сама пыталась писать нечто вроде продолжения, еще знать не зная ни о каких фанфиках. Насколько знаю, многие все-таки эту витающую в воздухе идею воплотили и свои фанфики написали, кажется, их даже довольно много, на любой вкус и цвет.
Неудивительно – ведь Пушкин, по сути, первым в мире написал метароман, то есть, роман, почти полностью основанный на литературных архетипах и сам при этом ставший архетипом. А именно архетипы, как известно, более чем благодатная история для фанфиков и других метапроизведений. Странно из сегодняшнего дня читать критику о том, что писатель просто перенес в российские реалии популярные европейские штампы бульварного чтива в надежде на легкий и быстрый заработок. То есть, возможно, он изначально так и планировал – но Пушкин просто не был бы Пушкиным, если бы даже из этих штампов не создал нечто новое, глубокое, реалистичное, психологически достоверное.
Нам остается только представлять, как поражен был Пушкин, узнав от своего друга Нащокина реальную историю Павла Островского, ставшего прототипом Дубровского. Писатель, под влиянием шиллеровских «Разбойников» с юности вынашивающий идею подобного романа и благодаря «Айвенго» Вальтера Скотта знакомый с архетипом Робина Гуда, просто не мог пройти мимо сюжета, который как будто поднесла ему сама вселенная.
Так, собственно, и создаются метатексты – из подспудного, но настойчивого ощущения, что все уже когда-то было, и что жизнь, при всем ее многообразии, порой до поразительного лениво просто подражает искусству. Александру Сергеевичу осталось только добавить хорошо знакомый ему и буквально напрашивающийся сюжет запретной любви между детьми злейших врагов. Ну и положить весь этот каркас на терзающую его отвратительную реальность николаевской России с бесправным рабством, помещиками-самодурами, коррумпированным чиновничеством и судами – все, что есть в романе и что явно читается между строк.
Удивительно, к слову, как Троекуров получился похожим на Генриха VIII – с его абсолютной властью, мстительностью, отношению к женщинам и подчиненным, всеми этими пирами вперемешку с жестокими казнями. Даже маленький Саша, воспитанник Дефоржа-Дубровского, в его колебаниях от попыток подражать отцу до следования более конструктивным авторитетам, поразительно напоминает известный нам исторический образ Эдуарда VI. Вряд ли Пушкин проводил эту параллель специально – просто его психологический и литературный гений с реалистичной точностью вывел достоверный психотип жестокого домашнего тирана с характерными травмами его детей. Ох, недалеко ушла Россия XIX от тюдоровской Англии, да и сейчас мир в целом совсем недалеко от нее ушел.
Есть разные версии того, почему Пушкин все-таки не завершил роман, включая его отвлечение на более важную для него тему Пугачевского бунта. Но очевидно, среди этих причин была и та, что в свое время помешала ему завершить «Арапа Петра Великого». Авантюрного, приключенческого романа в стиле романтизма не получилось – сама эта идея разбилась об ужасающую российскую реальность.
А благородному разбойнику, неудачливому Ромео и погрязшего в ПТСР и мстительности Гамлету, осталось только погубить вместе с собой свою Офелию-Джульетту, как и его собрату по несчастью, «не-Ромео» Татьяны Лариной. Но пушкинские Джульетты, к их чести, не кладут себя на алтарь разрушивших свою жизнь возлюбленных. Поняв, что никакого счастья им, на самом деле, уже не светит, они выбирают достоинство и моральную чистоту как единственную ценность, которая у них осталась.
Легко понять, почему этот благодатный для экранизации и всевозможных метаинтерпретаций сюжет у нас так крайне скудно экранизировался – мини-сериал 1988 года с Михаилом Ефремовым и нежной Мариной Зудиной задал уж слишком высокую планку. По сути, он восполнил логические лакуны незавершенного романа, придал повествованию ту самую искомую романтическую динамичность и психологически усилил финал, поставив хоть и печальную, но вполне предсказуемую точку.
Страшное трекуровско-дубровское противостояние, канонически отыгранное Владимиром Самойловым и Кириллом Лавровым, с самого начала обрекает сюжет на эту финальную безнадежность. В любой реальности, пусть самой придуманной и утрированной, есть точки невозврата, после которых никакое счастье психологически становится невозможным – и первая серия нам жестоко и ясно показывает нам не одну, а целый ряд этих трагических точек. Если пушкинский текст нам еще оставляет слабую надежду на счастливый исход (собственно, и породившую фанфики), то в фильме эта надежда, кажется, остается только у самого Дубровского. Никак ему не помогая, но лишь подчеркивая ту бездну искаженной реальности, которой он продолжает защищаться от признания краха всех своих усилий и надежд, полного проигрыша и безысходности поражения.