Бывшему президенту РФС сегодня исполнилось 85 лет.
Вячеслав Колосков, с незапамятных времен руководивший нашим футболом, столь моложав и пригож, что в его без пяти девяносто я отказываюсь верить.
Переспрашиваю энциклопедии, уточняю — может, 75? Ну 80?
Энциклопедии настойчивы — нет-нет, 85. Но я до конца не верю. При встрече уточню. Очень хорошо представляю этот диалог. «Вячеслав Иванович, это правда?» — «Что правда?» — «Ваши 85?» Он усмехнется, ничего не ответит.
Чем дальше Вячеслав Иванович от практического руководства нашим футболом, тем значительнее кажется фигура. Тем симпатичнее то время и руководящий стиль Колоскова.
Предполагаю, что сменившие Колоскова руководители его недолюбливали и недолюбливают — как раз за создаваемый фон. На котором потеряется любой. Ну почти любой.
Вячеслав Иванович смотрелся великим князем безо всяких голубых лент через плечо. Помню, как приехали к Колоскову на интервью лет пятнадцать назад, была с нами девушка-фотограф небесной красоты. Вся редакция смотрела ей вслед.
А тут отщелкала свое, села в углу и замерла птичкой. Не желающей упархивать.
Уходили, шепнула мне в ухо:
— Не влюбиться невозможно.
Как-то сразу было ясно, что речь не обо мне. А о Вячеславе Ивановиче, почти 75-летнем.
Вся эта дворянская стать как-то монтируется у Вячеслава Ивановича с матерным досылом буквально к каждому предложению. Выглядит этот матерок так тепло и уютно, что сложно представить речь Колоскова без таких досылов.
Помню один из репортажей Васи Уткина:
— В зал, весело поблякивая, вошел Вячеслав Колосков...
**
В 90-е Колосков выглядел барином из Парижа. Нелепой случайностью занесенным в наши края. Каким-то графом Карагаевым, ищущим сокровища в «Бронзовой птице».
Даже не знающие его люди все понимали с первого взгляда: это ох какой человек!
Помню историю в Грузии. Кажется, на той самой встрече, когда погас свет и матч не доиграли.
Грузинский корреспондент с микрофоном и камерой подошел к Колоскову. Долго расспрашивал о чем-то на бровке.
Вдруг подытожил:
— Представьтесь, пожалуйста...
Колосков чуть побледнел. Но сохранил самообладание.
Я, знающий, что Колосков не бледнеет даже от самых ярких газетных расследований, понял, что это игла в самое сердце. Так Вячеслава Ивановича не оскорбляли никогда.
**
Я понимаю давних недоброжелателей, которых с Колосковым примирило время. Оценили масштаб?
Когда-то воевали насмерть, было горячо. Николай Александрович Толстых, ловко выхватывая из бумажных завалов на столе что-то компрометирующее недруга, швырял передо мной. Давил указательным пальцем:
— Вот!
— Что вот? — не сразу понимал я.
У Толстых включалось динамовское, ни с чем не сравнимое образное мышление. Хватал бумажку, хоронил в той же куче под другими — резюмируя:
— Пусть Колосков летит за границу. А за ним — два «Антея» с имуществом...
Сегодня Николай Александрович и Вячеслав Иванович ходят друг к другу на юбилеи. Разве что не целуются при встрече. Хотя, может, и целуются.
Я рад, что давние истории закруглились именно так.
**
К Колоскову на интервью я всегда ходил как на праздник. Даже когда был юн, в кармане имел временное удостоверение внештатника «МК», а очки мои были с трещиной. Полученной на футбольном поле в Олимпийской деревне.
У Вячеслава Ивановича очки уже были не просто модные, а произведение искусства. Выглядели упреком мне, чудаку.
Колосков отворял очешник словно шкатулку с бриллиантами. Там лежали они, сложенные вдвое, золоченые. Ловким, резким движением расправлял, накидывал на самый кончик носа. Но смотрел все равно поверх.
Было в этом что-то отточенное, театральное. Исполняемое с наслаждением.
**
При всем масштабе личности говорить с ним всегда было легко. Я оттаивал буквально в секунду.
Хотя начало наших отношений было драматическим. Соответствуя духу 90-х. Смешно вспоминать.
Что-то наговорил мне футболист Радченко в период обострения по вопросам экипировки. Как я понял, игроки сборной только-только договорились с Колосковым не выносить сор из избы, помалкивать, и вдруг снова. На тебе.
«МК» в ту пору читали все. Едешь в метро — только успеваешь вычислять: твою ли заметку изучают?
Вдруг такое!
Конечно же, Колосков звонил не мне, а Александру Львову, руководившему футбольным приложением. Легко представить этот разговор. Нафаршированный теми самыми «поблякиваниями», о которых толковал Уткин.
Львов вызвал меня, непутевого.
— Радченко это говорил? — глядел на меня Львов самым свирепым из взглядов.
— Говорил, — неуверенно произнес я.
— Запись осталась?
— Осталась...
Львов подтянул урну, плюнул в нее с ожесточением.
— Поедешь сегодня в Лужники. Там венгерские поля. Подойдешь к Колоскову, дашь послушать. Радченко говорит, корреспондент все выдумал. Колосков не знает, кому верить.
Я приехал. Отыскал глазами Колоскова. Это было несложно — кремовый плащ Вячеслава Ивановича смотрелся мантией на ветру.
— Я такой-то, — представляюсь. — Вот...
Кивнул на диктофон.
— Ищи! — сразу перешел на «ты» Колосков.
Я отмотал на нужный кусок. Колосков чуть склонил голову, прислушиваясь.
Ему хватило трех секунд.
Произнес чуть брезгливо:
— Это не то. Все понятно. Выдумал.
Каждое слово звучало приговором моим корреспондентским и человеческим качествам.
Он не сказал «вон из профессии». Но я услышал именно это.
— Нет! — почти крикнул я фальцетом в спину Колоскову.
Но тот, не считая нужным поддерживать пустые беседы, отвернулся и пошел.
Я тщательнее выискал нужное. Переслушал трижды. Выставил максимальную громкость.
Снова кинулся к Колоскову. Он посмотрел на меня удивленно. Сделав вид, что успел позабыть, кто я такой.
— Вот!
Колосков вслушался, уже не нагибая головы. Чуть изменился в лице.
Снова повторил:
— Все понятно.
Но уже каким-то другим голосом.
Сборная играла в Москве на следующий день. Кажется, с греками. Футболисты выстроились на поле, переминались с ноги на ногу. Колосков подходил к каждому, произносил что-то добродушное. Должно быть, призывал к самоотдаче.
Я смотрел во все глаза.
Дмитрия Радченко Вячеслав Иванович по-отцовски подтянул за шею, что-то наговорил прямо в ухо.
Радченко усмехнулся криво, виновато. Не ответил ничего.
**
Когда-то внезапно закрылся прекрасный журнал «СЭ-Футбол». Главный редактор Владимир Кучмий решал, кого из корреспондентов оставить при газете, кого выставить на трансфер. Всех было не сохранить.
Вопрос по мне был открыт. Кучмий не знал, что делать. То ли оставить, то ли выгнать.
Обо всем этом я понятия не имел. Жил спокойно и уверенно.
Сделал я в те самые дни интервью как раз с Колосковым. Главный редактор решил с заметкой ознакомиться лично.
Видимо, она получилась — если страниц через пять Кучмий набрал мне. Я оторопел, увидев на определителе номер «110». Главнее которого нет.
— Зайди.
Я зашел. Встал поодаль. У Кучмия был длинный-длинный стол. Он там — я здесь.
Главный редактор раздавил сигарету в бронзовой пепельнице и огласил:
— Я тебя оставляю.
— Где, Владимир Михайлович? — ничего не понял я.
Он будто не услышал.
— Будешь работать в отделе футбола. Заметка про Колоскова отличная. Но с ней надо поработать.
Лично что-то выправлял до вечера. Уезжал со светлым лицом. Я это видел и принял на свой счет.
Думаю: если б не Колосков — где бы я был сейчас?
**
При последней встрече я поражался памяти Колоскова — он вспоминал подробности давних лет с такими мелочами, что захватывало дух.
— А где сейчас Юра Юдин? — спросил я.
Юдин был ведущим корреспондентом еженедельника «Футбол». Он да Дима Пасынский. Читатели старшего поколения должны помнить. Юра был фигурой.
Колосков забрал Юдина в личные пресс-секретари. Продержался на этой должности Юра довольно долго. Но потом пропал. Не всплыв ни в газетах, ни где-то еще.
Вот я и заинтересовался: где Юдин?
— А кто это? — вдруг переспросил Колосков.
— Ну Юра... — не отыскал других характеристик я. — Юдин! Ваш пресс-атташе. А?
— Нет, — после секундной задумчивости ответил Колосков. — Не помню такого.
Я вгляделся: притворяется, нет?
Нет, не притворялся.
Мне бы зафиксировать, что годы не щадят никого, вот и у Вячеслава Ивановича провалы.
Но почти тут же Колосков вспомнил что-то такое, что я оторопел — вот это память. Все ж умели в ЦК КПСС подбирать кадры.
А история с Юдиным для меня загадка до сих пор.
**
Вскоре после истории, когда Вячеслав Иванович был переименован из действующих президентов РФС в «почетные», я заглянул к нему в кабинет.
Думал, увижу человека с серым лицом. Но нет.
Еще подумал — мне б так принимать поражения. Колосков выглядел именинником!
— Вы счастливы? — вырвалось у меня.
— Очень, — уверенно ответил Колосков.
Замолчал. Молчал и я — чувствуя, что вот-вот будет продолжение.
Оно вышло довольно неожиданным:
— Только бы понять — а что такое счастье?
В таких вопросах я был Колоскову не помощник. Но он справился и без меня.
— Сейчас вспоминаю высказывание Эдуарда Васильевича Малофеева. Он любил на собрании команды, перед самой установкой, цитировать классиков. Вдруг говорит: «Вы знаете, что такое счастье? Это состояние, из которого не хочется выходить...»
— Это кого цитировал?
— Кажется, Фрэнсиса Бэкона.
Должно быть, на лице моем было прописано недоумение — и Колосков чуть утомленно пояснил:
— Это философ позднего Возрождения.
Вздохнул и добавил:
— Вот и у меня сейчас как раз такое состояние. Может, это и не «счастье». Но точно — ощущение душевного равновесия.
**
Я настолько расслабился в отношениях с Вячеславом Ивановичем, что однажды попрекнул его книжкой. Вышла какая-то тоненькая про него, пустая-пустая. Это разве мемуары?
Как оказалось, попал в точку. Колосков и сам обо всем этом думал.
— Сейчас собираю материал. Скоро приступлю. Тридцать лет на передовой! Тридцать, с 74-го года по 2005-й! Как-то собрал все фотографии — понял, что их тысяч десять. За каждой — история. Очень жалею, что не вел дневники. Давным-давно один журналист мне сказал: «Слава, каждый день записывай хотя бы один листочек, тебе это пригодится...» Я не послушал. Сколько бы сегодня этих листочков скопилось! Шикарный же материал!
— Значит, все по памяти?
— Да. Смотришь фотографию — сразу многое всплывает. Короли, королевы, папа римский... Недавно беру одну — я с Пеле играю в одной команде. 81-й год, Шотландия, юношеский чемпионат мира — тогда Пеле был еще в расцвете сил.
— За кого играли?
— За оргкомитет ФИФА. Интересный случай был с королем Испании. Я и прежде был с ним знаком, в 82-м году он принял меня в резиденции вместе с коллегами по исполкому ФИФА, теплая была беседа. После этого здоровались. А здесь — финал Лиги чемпионов в Париже, куда и он приехал. В перерыве я пошел в туалет, стою себе, писаю, — вдруг слышу: кто-то рядом кряхтит. Поворачиваюсь: король стоит! Безо всякой охраны, Бурбон...
— С королевой Елизаветой тоже встречались?
— А как же! Несколько раз! Как-то была у нее аудиенция по поводу проведения исполкома в Лондоне, нам уделила минут семь разговора. А следом за ней подходит супруг, Филипп. Начинает меня расспрашивать... о «Локомотиве». Все, что знал, — рассказал.
— А Елизавета о чем говорила? О «Динамо»?
— О королевском роде. Я смотрю, кто-то из ее родственников, стоящих рядом, вылитый Николай Второй! Вот я ее и спрашивал: «Как наш царь здесь оказался?»
— Гагарин на таком приеме съел лимон из чая. Все на него вытаращились — оказалось, не принято...
— Я впросак не попадал, но определенное неудобство испытывал. Приходишь на прием, а у тебя с этой стороны лежат шесть вилок, а с другой — шесть ножей. Не знаешь, за что взяться. Впервые я так попал, когда еще работал в хоккее. Был матч сборной СССР против сборной ВХА в Японии. Нас принимал президент местной федерации футбола, владелец всех железных дорог страны, самый богатый человек Японии. Прием был в особняке, а переводил Виктор Хоточкин, нынешний первый вице-президент НОК. Он у меня в то время был переводчиком. Такой конфуз за огромным столом...
Воспитание у меня не светское — родился в обычной рабочей семье, в Измайлово, бандитском районе. Об этикете представления поверхностные. После этого случая начал присматриваться — даже записывал для себя, к какой рубашке какой галстук. Какой пиджак, какие носки под ботинки, какой пояс. Никто меня этому не учил.
Можно было спросить, но я считал — неудобно это делать. Достаточно посмотреть на того же Авеланжа, у которого все идеально подобрано. Все цветовые гаммы. Манеры — не такая простая штука.
— Может, Авеланж тоже записывал. Долго вы себя на этих раутах чувствовали советским человеком?
— Пока был Советский Союз. Я получал и тогда достаточно высокие суточные, но оставлял себе 30 процентов. Остальное отдавал в кассу Госкомспорта. Питался только сосисками.
— Кипятильник с собой вице-президент ФИФА возил?
— Никогда. Я сразу самому себе запретил такие вещи — ни одной банки консервов я собой за границу не привозил. Кипятильник тоже не брал.
**
В 85 он совсем не похож на пенсионера.
Сам заваривает зеленый чай корреспондентам. Обернувшись, с улыбкой наставляет:
— Никогда, никогда не заливайте кипятком! Уходит все ценное!
Показывает посиневший мизинец:
— Молотком попал, видите?
Колоскову и гордо за такой казус, и неловко.
— Это где же? — спросили в один голос мы с Сашей Кружковым.
— А в деревне моей. Дом в Рязанской области. Та самая деревня Ибердус, где родился мой отец. Я там эвакуацию пережил. Родовая земля! Отец мой в ней копался, дед и прадед!
Слушая все это, понимаю, что настоящего Колоскова не знал. Только казалось, что знаю.
Я слышал, что Колосков лично построил церковь в каком-то селе. Я не поверил — но переспросил.
Вячеслав Иванович забыл про чай.
— Ну не «построил». Мы ее просто-напросто привели в порядок. Построили до нас — в 1905 году. Стояла без окон, крыши, колокольни и креста. А мы все сделали. При советской власти был колхозный склад. Картошку хранили. А церковь была богатейшая! Родственник рассказывал — однажды раскрыли ворота и начали растаскивать. Кто сколько мог унести икон — столько нес. Деревня большая, 300 дворов. Всем хватило!
— Говорите — «мы». Кто-то помогал?
— Саша Тукманов и мой сын.
— Надо же.
— Жена моя Татьяна — кандидат философских наук. 25 лет была директором музея Ленина. Их музейные ребята организовали раскопки. Оказалось, село появилось еще в каменном веке. В школьном музее теперь наконечники копий, костяной нож. Есть захоронения, капища и прочее. Все нашли на горочке у Оки. Недалеко Мещерский заповедник.
— Паустовский описывал.
— Да, у него много рассказов про Мещеру. Было еще племя — мещера. На их наречии «Ибердус» означает — «деревня у реки».
**
Вячеслав Иванович и прежде был рассказчик выдающийся. Но сейчас на всякую фамилию отзывается рассказом. Честное слово — я бы ходил к Колоскову на интервью каждый день.
Как-то спрашиваем с Кружковым:
— Самые большие приключения, которые подарила вам дорога?
— Была ситуация. Но не я за рулем. В Москве проходила сессия Олимпийского комитета. В составе МОК семь представителей ФИФА. Я договорился с Виталием Смирновым, в то время руководителем ОКР и вице-президентом МОК, чтобы в один вечер собрать всех и вывезти за город. На пикник. Поскольку знал этих мужиков, я и отвечал за программу.
Беру автобус национальной сборной, наш красивый «Мерседес». Забираю всех из «Интерконтиненталя» на Пресне — и на Клязьминское водохранилище. Там у наших друзей чудесное шале. Цыгане, барбекю, вино... Отличный вечер.
— Кто был?
— Авеланж с супругой, Блаттер, его помощник Вальтер Гагг. Члены МОК из Японии, Бразилии, Гонконга, Италии... Погуляли, все замечательно. Расселись в автобусе, пора домой. Надо проехать через строящийся дачный поселок. Песчаная дорога. Умещается один автомобиль — или туда, или оттуда. Вдруг навстречу легковушка. Наш водитель думает: дай-ка съеду. Ну и съехал.
— Перевернулись?!
— Нет. По песочку скатились вниз. Автобус-то тяжелый. Встали намертво. Блаттер, Авеланж и я вышли из автобуса. А напротив — скромная дачка. Внезапно открывается дверь, появляются две женщины, лет по сорок. С подносом. На нем початая бутылка водки, стаканы. Ну и закуска. Колбаска, сырок.
— Невероятно.
— Говорят: «Видим, вы попали в беду. Выпейте с нами». У иностранцев глаза расширились. Это что ж за женщины в России? Ночь почти! Ни в одной стране мира не могло такого произойти. Только у нас.
— Выпили?
— Хлопнули по рюмашке, поговорили. Тут и микроавтобус за нами приехал. Потом Блаттер долго вспоминал эту историю.
— Хорошо, Блаттер там не остался. Дамы вас не узнали?
— Да откуда? Спрашиваем: «А что вы вдвоем-то? Где мужья?» — «Застряли где-то. Может, завтра приедут...» Авеланж тоже до смерти помнил. Как и нашу поездку на Байкал. Еще при советской власти.
— И там приключения настигли?
— Авеланж бредил Байкалом! Постоянно твердил: «Хочу, хочу...» Ладно, я договорился. Позвонил в обком, сразу дали команду — и добро пожаловать. Приехали всей семьей: Авеланж, его жена Анна-Мария, дочка Люсия и ее муж Рикарду Тейшейра...
— Что-то знакомое.
— Президент федерации футбола Бразилии. Люсия была в гипсе, ногу сломала!
— Вас-то этим не удивить. Как мы выяснили выше.
— Прилетели в Иркутск. На обкомовских черных «Волгах» повезли в Слюдянку. Место, где соединяются Ангара и Байкал. Перекусили, посмотрели музей. Подошел бывший рыболовецкий катер, переделанный в что-то прогулочное. Обили дощечками, сделали каюты. Но сейнер — он и есть сейнер. Переночевали — наутро вперед, на Ольхон!
— Мы вам завидуем.
— С нами председатель областного спорткомитета. Тогда было просто — звоню в Грузию: «Пришли вина!» Тут же два ящика — белое и красное. Следом в Азербайджан: «Нужна икра». Моментально — черная. Из Армении еще что-то. Просто скатерть-самобранка! Сидим, кайфуем. Потом в бухту Песчаная. Деревянный сруб — и баня!
— Как у Авеланжа с баней?
— Обожает. Мы с этим председателем спорткомитета его в четыре веника пропарили. Прямо из бани — в Байкал! А вода — градусов восемь!
— Старику за 70.
— Да. Но крепкий. Вот таких — четыре захода!
— Где же приключения?
— На следующий день начались. Чем ближе к Ольхону, тем хуже погода. Пасмурно, гуляет баргузин.
— Ветер?
— Да. Баргузинское ущелье — и этот знаменитый ветер. Помните же песню — «Эй, баргузин, пошевеливай вал, молодцу плыть недалечко...»
— Не помним.
— Ну и ладно. Ветер нагнал тяжелых туч, дождик накрапывает. А ночевать мы должны на Ольхоне. Я-то думал, там какой-то лагерь. А вместо этого — нечто.
— Что?
— Выходим на берег — уже смеркается. Люсия кое-как плетется со своим гипсом. Вдруг картина: длинный настил из нетесаных досок, лавочки, баран привязан. Орет как резаный. Сидит бурят, чистит рыбу у костра. На палочках жарит. Неподалеку ящик водки — 20 бутылок, зеленые этикетки.
— Для Авеланжа незабываемо. А ночевать где?
— О чем и речь! В палатке! Я заглянул — она вся течет изнутри. Разложен лапник, на нем солдатские одеяла. Ни душа, ни туалета. Покосился на Авеланжа — у того желваки ходят...
— Дурной знак.
— Очень простой знак — говорит о том, что Авеланж в бешенстве. Поворачиваюсь к председателю спорткомитета: «Надо что-то делать, здесь ночевать невозможно...» Неподалеку небольшой аэродромчик — думали вызвать борт через обком. Нелетная погода, туман!
— Как быть?
— Дали нам на аэродроме уазик. Влезли всемером. А что такое — Ольхон? Сплошные сопки. Дождь прошел. Нас то в одну сторону бросит, то в другую. То в гору забуксуем. Выходим толкать.
— С Авеланжем?
— Нет, он сидит мрачнее тучи. Ждет, чем закончится история. Я выталкиваю и председатель. Под утро прикатили в крохотный городишко, где стоит наш катер. Промерзший насквозь, никто нас не ждал. Котлы заглушены, ни тепла, ни еды. Колотун страшный! Еще и мокрые все!
— После такого можно и выпасть из обоймы ФИФА.
— Расселись по каютам, укутались в одеяла. Связи никакой. Иду в поселковое отделение милиции: «Дайте машину, надо людей согреть». — «А у нас бензина нет...» Набираю дежурному в обком, там сразу встрепенулись: «Высылаем автомобили!» Милиция тоже поднатужилась — выделили машину, едем навстречу.
— Своему счастью.
— В сторону Иркутска. На полпути встречаем две «Волги». Авеланж еще хмурится. Привозят на обкомовскую дачу — а там шикарно все! Малахит! Банька уже готова. Пока парились — накрыли поляну сумасшедшую. Еще и приехал первый секретарь обкома. С подарками из оникса. Авеланж расцвел! Начал рассказывать, как любит путешествовать, как все ему нравится. Вот до смерти эту поездку вспоминал. Называл не «Байкал», а «Болкан»: «Помнишь, как мы на Болкане были?» Помню, отвечаю...
Как Колосков мирил Блаттера и Юханссона за бутылкой водки
Жоау Авеланж: гражданин спорта
«Я успел нырнуть в кусты. А пьяного Лобановского милиция повязала». Интервью Вячеслава Колоскова
Юрий Голышак, «Спорт-Экспресс»