Мир вокруг схлопнулся в тугую, непроницаемую белую стену. Пурга, эта слепая, обезумевшая старуха, сорвала с неба все звезды и теперь с остервенением швыряла в лицо мириады колючих ледяных игл. Ветер выл на одной тоскливой, выворачивающей душу ноте, сбивая с ног и выстужая последние крохи тепла из тощего, посиневшего от стужи тельца. Голод. Это было не просто сосущее чувство в пустом желудке — это была всепоглощающая, черная бездна, пожирающая саму суть бытия. Каждый шаг по глубокому, рыхлому снегу давался с невыносимым трудом, лапы вязли в ледяной перине, а сердце колотилось где-то в горле, отчаянно пытаясь вырваться из плена промерзшей плоти.
И вдруг сквозь мутную пелену метели проступил силуэт. Он стоял неподвижно, словно вросший в эту белую пустыню. Снеговик. Но какой! Это было не привычное творение детских рук с ведром на голове и добродушной улыбкой. Его монументальная фигура казалась гротескной карикатурой на саму идею зимнего стража. Три огромных снежных шара были налеплены кое-как: нижний — массивный и широкий, как фундамент дома; средний — чуть поменьше; а верхний — нелепо маленький и кривобокий. На голове вместо ведра красовалась старая, помятая кастрюля.
Но главное диво заключалось в другом. В самом центре нижнего шара зияла дыра. И из этой дыры вызывающе торчала она — вожделенная, сочная, ярко-оранжевая морковка. Она была воткнута не туда. Не в голову, где ей положено быть носом-пуговкой, а в самый низ, в живот этого снежного колосса. Заяц замер. Он присел на задние лапы, превратившись в пушистый комок недоверия и недоумения. Он принюхался. Запах был тот самый — сладкий, земной, обещающий жизнь. Но источник... Источник был абсурден.
Снеговик скрипнул. Это был не звук трения снега о снег, а низкий, утробный скрип, похожий на стон векового дерева. Затем из-под кастрюли донесся глухой, насмешливый бас:
— Ты чего, брезгуешь, что ли?
Заяц вздрогнул всем телом. Он ошарашенно уставился на говорящую глыбу льда и снега. В его воспаленном от голода мозгу случился полный разлад логики. Говорящий снеговик — это одно. Но говорящий снеговик с морковкой в пузе — это уже за гранью понимания лесного жителя.
— Я... я не брезгую... — пролепетал заяц дрожащим голосом, сам не понимая, зачем он оправдывается перед неодушевленным предметом. — Просто... это как-то... неправильно.
— Неправильно? — в скрипучем голосе послышались нотки язвительного веселья. — А что тут правильного? Я — снеговик. У меня нет головы в вашем понимании. У меня есть центр тяжести. А он находится здесь! — казалось, вся нижняя часть его туловища колыхнулась от смеха. — Это ты со своими предрассудками! Нос должен быть на лице! Лицо должно быть наверху! А я тебе говорю: к черту условности! Я так вижу! Это моя художественная инсталляция! Авангард!
Заяц окончательно растерялся. Он переводил взгляд с вызывающе торчащей моркови на пустое место над кастрюлей и обратно.
— Но как же... как же я её достану? — наконец выдавил он из себя самый практичный вопрос.
— А ты попробуй! — подбодрил его снеговик с ехидным добродушием. — В этом-то и весь смысл! Ты думаешь, что жизнь всегда дает тебе морковку там, где ты привык её видеть? На самом удобном месте? Ха! Иногда она торчит из самого неожиданного отверстия! И чтобы выжить, нужно просто... забыть о приличиях и протянуть лапу.
Заяц еще мгновение колебался, разрываясь между голодом и абсурдностью ситуации. Но утробный рык пустого желудка оказался убедительнее любых философских доводов снеговика-абстракциониста. Он сделал робкий шажок вперед. Затем еще один. Обнюхал холодный оранжевый бок моркови. И, зажмурившись от собственной дерзости, впился в нее зубами прямо там, где она росла — из самого нутра ледяного великана.
Хруст показался ему оглушительным. Сочный сок брызнул на язык, возвращая к жизни онемевшие рецепторы. Это была самая вкусная морковь во всей вселенной. А за спиной раздался довольный скрипучий хохот:
— Вот видишь? Главное — отбросить стереотипы! И помни: если жизнь подсовывает тебе морковку не тем концом или не туда... просто съешь её!