Знаете, мои хорошие, что объединяет блистательного петербургского денди Евгения Онегина, вечно возлежащего на диване Илью Обломова и мятущегося бедного студента Родиона Раскольникова? О нет, это не только то, что все они — классические герои русской литературы, чьи имена стали нарицательными. Их объединяет… еда. Точнее, то, как они к этой еде относились, что именно ставили на стол, а от чего с брезгливостью отворачивались. Ибо, как известно, скажи мне, что ты ешь, и я скажу, куда летит твоя тройка-птица.
Загляните в любую русскую книгу: там пахнет хлебом, чаем, щами, наваристыми пирогами, а иногда — кислой капустой и затхлой водой. Не верите? Спешу обрадовать: недавний анализ 100 классических произведений, проведённый программой лояльности «Х5 Клуб» совместно с сервисом «Литрес», подтвердил это. Залежи еды в великих книгах нешуточные. В топ-5 самых упоминаемых продуктов попали хлеб, чай, вино, водка и шампанское. А самым «прожорливым» автором оказался Иван Гончаров: в его «Обломове» насчитали более полутора сотен упоминаний разных блюд и продуктов. Не роман, а кулинарная книга получается! Но еда здесь — это не просто гастрономия. Это диагноз. Это характер. Это — судьба.
Вот давайте сегодня и устроим литературную дегустацию. Поглядим, чем же угощали (а чем не угощали) своих героев великие писатели, и как эта самая еда влияла на их жизненный путь. Заодно и выясним, кто из русских классиков был самым большим гурманом, а кто — аскетом на грани голодовки. И всё это — с нашим неизменным трепетом к русской словесности и долей здорового кулинарного юмора. Ибо смех, как известно, тоже полезен для пищеварения.
🍽️ Онегин: «Ростбиф окровавленный» и ложка дёгтя в бочке мёда
Начнём нашу трапезу с первого блюда, которое подают в любом уважающем себя ресторане, — с гастрономического портрета Евгения Онегина. Многие, цитируя Пушкина, помнят лишь меню ресторана «Talon», где наш герой, не успев толком проснуться, уже обедает. Ростбиф окровавленный, трюфели, страсбургский пирог, лимбургский сыр, ананас… Французская кухня, английская кухня — всё, что угодно, только не родная русская. Онегин, как истинный светский лев, стремится к роскоши, и еда его — это демонстрация статуса. Он не просто ест, он показывает, что может себе это позволить.
И знаете, в этом есть свой подвох. Сам-то Пушкин, в отличие от своего героя, был на редкость неприхотлив в еде, предпочитая изысканным блюдам простую русскую кухню: щи, кашу, печёный картофель, блины, мочёные яблоки, клюкву с сахаром. Гурман? Пожалуй, нет. Скорее, ценитель настоящего вкуса. А вот Онегин… Его гастрономические пристрастия — это часть его маски. Он играет роль, и еда в этой роли — важный реквизит. Но затем, вспомните его день: ресторан, театр, бал и… снова скука. За этой роскошью — пустота. От обилия еды на душе не становится теплее. Пир во время чумы, да и только.
Показателен и контраст: провинциальное семейство Лариных, к которым Онегин попадает позже, придерживается совсем других традиций. «Им квас как воздух был потребен», — пишет Пушкин. Старинные русские блины, домашние заготовки — всё это пахнет уютом, теплом, той самой «обломовской», но по-своему искренней жизнью. Онегин же, вкусивший и того, и другого, так и не находит своего места. Его «болезнь» — это душевная хандра, которую не вылечить ни трюфелями, ни домашними пирогами.
🥧 Обломов: «Суп с потрохами» и райская жизнь на диване
Переходим ко второму блюду. И здесь нас ждёт настоящий пир духа и… желудка. Илья Ильич Обломов — это, без преувеличения, самый «вкусный» герой русской литературы. Вокруг него буквально витают ароматы пирогов, варений, солений и наваристых супов. В Обломовке, где прошло его детство, «главной заботой были кухня и обед. Об обеде совещались целым домом». И всякий предлагал своё коронное блюдо: кто суп с потрохами, кто рубцы, кто лапшу, кто знаменитую красную или белую подливку. Пироги там пекли исполинские. Какие меды, какие квасы варились!.
Еда для Обломова — это не просто насыщение. Это ритуал. Это способ ухода от реальности в мир грёз и безделья. Гончаров, будучи чемпионом по части кулинарных описаний, использует гастрономические детали как маркер состояния героя. В петербургской квартире Ильи Ильича, где царят разруха и запустение, мечты о еде из прошлого становятся единственным утешением. Он вспоминает, как в Обломовке откармливали телят, индюшек орехами, гусям не давали гулять — всё для того, чтобы потом подать на стол.
И вот что интересно: когда Обломов находит свой идеал — в доме Агафьи Матвеевны Пшеницыной, — еда становится главным маркером этого рая. Она кормит его от пуза, и он расцветает. В доме Пшеницыной вновь появляются и окорока, и булки, и жареная скотина, и птица. Обломов обретает покой, но это покой… растительного существования. По меткому замечанию исследователей, чем пышнее описания еды, тем скуднее внутренний мир героя. И в этом — великая правда Гончарова. Через желудок к сердцу? Нет, скорее, через желудок к... окончательной деградации. Да, Агафья Матвеевна готова была сама голодать, лишь бы Илья Ильич был сыт (вспомним, как она трое суток жила одним кофе), но эта жертвенность не спасла его душу.
🥣 Раскольников: «Фенезерф под слезами» и голод как философия
А вот наше третье блюдо — совсем не праздничное. Оно горькое и пресное. Родион Раскольников — это анти-Обломов. Если Илья Ильич жил, чтобы есть, то этот бедный студент, кажется, вовсе разучился есть. Да и есть-то ему, по сути, нечего. В романе Достоевского мы постоянно видим, как герой голодает, перебивается объедками, прячется от хозяйки, которой задолжал. Он «несколько дней почти не ест». Его еда — это скорее символ его унижения и беспомощности.
И здесь кроется глубокий философский подтекст. Раскольников мог бы украсть, разбогатеть, наконец, нормально поесть. Но его ведёт не голод. Он сам признаётся Соне: «Если б только я зарезал из того, что голоден был… то я бы теперь… счастлив был!». Голод здесь не причина, а следствие. Следствие его оторванности от мира, от людей, от «живой жизни». Он уходит в свою теорию, и еда перестаёт быть для него важной.
И в этом контрасте с «сытыми» героями Достоевского — вся суть. Соня Мармеладова, например, ест скромно, но её трапеза — это возможность побыть с семьёй, разделить кусок хлеба. Тот же самый чай, который так любил сам Достоевский (в его книгах — 142 чаепития!), часто становится символом единения. Сам писатель, кстати, по воспоминаниям современников, тоже не был аскетом. Он любил варёную курицу под тёплое молоко, пироги, телячий эскалоп с жареной картошкой, а за обедом в ресторане мог заказать и консоме, и отварное тюрбо. Но его герой — Раскольников — находится на другой стороне. Его «голодная» диета — это его личный ад, из которого он должен выбраться через страдание и любовь.
💎 Вместо десерта: Гастрономические портреты других классиков
Наша трапеза была бы неполной без того самого «десерта». Ведь русская литература полна и других «прожорливых» натур.
Вот, скажем, гоголевский Чичиков, скупающий мёртвые души. Его образ — это воплощение чревоугодия и расточительства. Недаром продуктовый набор «типичного» гоголевского героя по подсчётам аналитиков оказался самым дорогим, включая такие экзотические блюда, как саламата — мучная каша. Он ест много, вкусно, но в этом нет и тени той духовности, что была у Пушкина.
А что же Толстой? Лев Николаевич, знаменитый вегетарианец, в своих романах тоже щедр на гастрономические описания. У его героев — то балы с шампанским, то охотничьи завтраки, то скромные крестьянские обеды. Но через еду он передаёт социальный статус и внутреннее состояние персонажа.
В общем, мои яхонтовые, мы сегодня прошлись по гастрономической карте русской литературы. И убедились, что за каждым блюдом, за каждой чашкой чая или рюмкой водки здесь стоит что-то большее, чем простое насыщение. Это — ключ к пониманию души героя.
Так что, когда в следующий раз будете перечитывать классику, присмотритесь к тому, что едят её персонажи. Может быть, вам откроется целая новая вселенная, полная смыслов и откровений.
А какое блюдо из этой «книжной кухни» пришлось вам по душе больше всего? Роскошный обед Онегина, сытный пирог Обломова или горький хлеб Раскольникова? Или, может, вы знаете другие интересные гастрономические детали из русской классики?
Подписаться. И помнить: даже в самой невинной строфе дремлет заговор.