Со стороны доходный дом выглядит как единое целое: один фасад, один адрес, общий парадный вход. Но стоит войти внутрь — и дом распадается на несколько разных миров. В одной его части жили состоятельные семьи с прислугой, в другой, во дворе, люди победнее снимали комнату подешевле, а где-то рядом и вовсе спали по очереди на койке. Разберёмся, кто и как на самом деле жил в доходных домах Петербурга.
Две лестницы — две жизни
В больших квартирах доходных домов часто было две лестницы, и они вели в две разные жизни.
Парадная — с улицы, светлее и наряднее: лепнина, иногда ковёр, широкие пролёты. По ней поднимались в квартиры тех, кто мог за это платить. На ночь такую лестницу нередко запирали, и вернувшийся поздно жилец будил швейцара звонком. Петербуржцы до сих пор говорят «парадная» — обычно имея в виду подъезд, а исторически это слово связано с парадным входом или парадной лестницей.
Чёрная лестница была со двора, узкая и тёмная. Она вела к кухням: по ней носили воду и дрова, выносили помои, поднимались прислуга, разносчики, дворники. По одной лестнице в дом входили гости, по другой — кухарка с рынка. Жить под одной крышей ещё не значило жить одинаково.
Кто снимал лучшие квартиры
Лучшие квартиры выходили окнами на улицу, в лицевой корпус. Их чаще снимали семьи чиновников и разночинцев — служащих, врачей, преподавателей, людей свободных профессий. Квартиру в три-пять комнат держали и ради простора, и ради приличного адреса. Купцы среди нанимателей встречались заметно реже: у многих было собственное жильё.
Выбирая квартиру, далеко обычно не уезжали. По исследованиям городских переездов, сменив жильё, большинство оставались в том же или соседнем квартале — рядом служба, знакомые лавки, привычный приход. Свой район держал крепче, чем кажется.
Изнанка дорогой квартиры
У парадной жизни была изнанка, и выходила она во двор. Кухни и комнаты прислуги смотрели не на улицу, а на задний фасад. Кухарка, горничная, нянька жили тут же, при семье, но в отдельном тесном мире — между кухней, чёрным ходом и двором.
Хозяева и прислуга делили один адрес и почти не пересекались. У каждого была своя лестница, своя дверь и своё время суток. Один и тот же дом для одних был гостиной, для других — рабочим местом без выходных.
Чем дальше, тем дешевле
Цена жилья падала по мере того, как вы уходили вглубь участка. Дороже всего стоили квартиры в лицевом корпусе, окнами на улицу. За ним, во дворе, поднимались флигели — внутренние корпуса, и квартира там при том же числе комнат обходилась дешевле, чем с окнами на улицу. Чем дальше от парадного входа и чем выше под крышу, тем скромнее становились и потолки, и свет, и соседи. Один дом, по сути, был картой цен — сверху вниз и снаружи внутрь.
На самом дне: «углы»
Чем дальше от улицы и чем дешевле жильё, тем теснее. К концу XIX века половина города ютилась в маленьких квартирах, и удобства в них были редкостью: водопровод стоял хорошо если в каждой второй.
А ниже была ступень, о которой сегодня почти забыли, — «углы». Это даже не комната, а место: койка или часть комнаты, которую снимали в чужой, и без того переполненной квартире. И тут скрывался горький парадокс города: в пересчёте на жильца теснота обходилась дороже простора. За место в «углу» с человека брали больше, чем стоила та же площадь в приличной квартире, — за бедность платили дороже.
Что стало с этим миром
А потом всё изменилось разом. В 1918 году доходные дома перешли из частных рук в распоряжение города. Большие квартиры начали заселять по комнатам — так появились коммуналки.
Просторное дореволюционное жильё подошло для этого почти идеально: много комнат, отдельные входы, готовые кухни и службы. Только теперь там, где квартиру снимала одна семья на три-четыре человека, могло жить шестнадцать. Вертикальный мир, в котором каждый этаж и каждый двор знали своё место, сошёлся в одной общей кухне.
Дом как срез города
Поэтому, проходя мимо старого доходного дома, стоит смотреть не только на эркеры и лепнину. За одним фасадом когда-то умещался целый срез города — от парадных квартир с прислугой до койки в «углу». Дом был не просто архитектурой. Он был способом, которым растущий Петербург селил под одной крышей очень разных людей — и какое-то время удерживал их вместе.