– Погано. Легче станет?
– Нет... Да! Конечно, станет.
– Да? А тебе?
Казалось бы, что может быть лучше: жизнь в мегаполисе, муж – востребованный фотограф, не надо каждый день ходить на работу. Спи сколько хочешь, ходи на тусовки с друзьями, изучай местные бары, возвращайся домой хоть в пять утра – в общем, радуйся жизни! Но почему-то Шарлотта, главная героиня “Трудностей перевода” Софии Копполы в исполнении молодой и прекрасной Скарлетт Йоханссон, не радуется всему вышеперечисленному. Она приехала с мужем-фотографом в Токио, и пока он днями и ночами работает, она мечется из храма в храм, из клуба в клуб, в отчаянной попытке хоть что-то почувствовать к окружающему ее новому миру. Жизнь Шарлотты напоминает бессмысленную театральную постановку: она играет роль умной, интеллигентной жены (порой выслушивая от мужа колкости за эту самую интеллигентность), пытается вязать, делать икебаны, даже каким-то образом обзаводится в Токио друзьями. И не чувствует себя счастливой.
Они с мужем женаты два года. Всего ничего, еще идет период узнавания другого человека, нет за плечами груза сделанных совместно ошибок и переживаний за детей – в отличие от ее нового друга Боба Харриса. Они с женой как раз знают друг друга отлично – за плечами больше двадцати лет брака. Боб в отцы годится Шарлотте. Они познакомились в баре отеля и почувствовали друг в друге родных людей. Наверное, это похоже на то, о чем верующие люди говорят как об общечеловеческой, божественной любви. Может, данное понятие слишком громкое для отношений героев в “Трудностях перевода”, но что-то от него, безусловно, есть. Иначе чем объяснить эту глубину чувств, тягу друг к другу, стремление ухватиться, опереться и бескорыстно помочь другому человеку? История Шарлотты и Боба глубже, чем банальный роман двух уставших от брака людей, начатый и не реализованный на стороне. Им обоим одиноко в шумном, чужом городе, у них проблемы в семьях, оба страдают от бессонницы. И Шарлотта, и Боб в кризисе – только если у Боба кризис среднего возраста, то у Шарлотты что-то вроде кризиса самоопределения. Она еще не реализовалась в профессиональном плане, не понимает, чем хочет заниматься, чего в целом хочет от жизни. Ее кризис страшнее, чем кризис Боба – у него есть семья и карьера, и в силу опыта и возраста ему легче справиться с навалившимися проблемами, а вот молодой девушке, застрявшей в неопределенности, просто-напросто страшно.
Она чувствует себя немой в кричащем городе. Кричит все – люди, тренажеры в спортзалах, рекламные экраны. Кричит на незнакомом, чужом языке, будто требуя от нее чего-то. Или наоборот, не требуя, забывая про ее существование – иностранка, что с нее взять. Вот он – один из ключей к названию фильма, банальный языковой и культурный барьер, который Шарлотта пытается преодолеть. Она хочет проникнуться чужой культурой, едет в местный храм, смотрит на поющих монахов, делает икебаны – и вечером признается подруге по телефону, что ничего не чувствует. Подруга, в свою очередь, не особенно слушает Шарлотту, у нее свои дела, она далеко, так что девушке даже некому высказаться. Муж тоже в делах Шарлотты не особо участвует. Поэтому внезапно появляющийся в баре Боб, с которым можно ходить по стрип клубам, обсуждать заболевшую лодыжку, лежать рядом и говорить о трудностях брака, становится якорем, островком стабильности, единственным понимающим человеком в чужой стране.
София Коппола умело показывает нам одиночество Шарлотты визуально. Девушка часто теряется в толпе, мелькает маленькой фигуркой на фоне неоновых вывесок и огромных зданий. Режиссер создает преграды между Шарлоттой и городом – часто героиня смотрит на Токио через окно – в номере отеля или поезде. Героиня напоминает рыбку в аквариуме. А сопровождает Шарлотту постоянный шум, который преследует ее даже ночью – Токио никогда не спит. И этот шум становится отражением тревоги девушки.
Особенным образом является гора Фудзияма, которая появляется во многих сценах: когда Шарлотта едет в храм или когда Боб играет в гольф. Фудзияма контрастирует с шумным Токио, являет собой другую сторону Японии. Но ее величественность и спокойствие кажутся недосягаемыми – внешняя суета города не позволяет героям до конца прочувствовать глубину этой культуры.
Стоит сказать, что Шарлотта еще неплохо держится. Почти не вступает в бессмысленные споры с непонимающим ее мужем, не устраивает истерики, не плачет. Но тихое раздражение к окружающей обстановке, чередующееся с равнодушием к собственной жизни, действует на зрителя еще сильнее. Засыпать и просыпаться одной, мучаться мыслями, куда себя деть, к чему приспособить, наблюдать, что мужу интереснее с чужой женщиной, которая, в отличие от Шарлотты, всегда весела и легка – все это, конечно, изматывает. Она прячется за броней вежливости, напускного спокойствия, и оживает, начинает улыбаться, только рядом с Бобом. От его неловких шуток, натянутых ситуаций, от того, что кто-то наконец разделил с ней неприспособленность к местной жизни. А значит, снял с нее переживания, что с ней что-то не так. Эта разница между ее одиночеством и временем с Бобом тоже показана визуально – с помощью света. Когда Шарлотта одна или с мужем, освещение тусклое, преобладают холодные оттенки. А в сценах с Бобом свет теплеет, и даже неоновые вывески воспринимаются органично, работают на атмосферу – в этих сценах Токио становится роднее.
Их взаимоотношения лишены материальной и какой-либо другой выгоды – они бескорыстны. Но все же оба получают друг от друга очень важную вещь – ощущение полноты жизни, наслаждения моментом, понимание, что они еще способны чувствовать. Влияние героев друг на друга показано в сцене, когда оба после долгого обсуждения жизненных проблем, впервые за долгое время спокойно засыпают.
Да, между ними проскальзывает влечение, интерес больший, чем дружеский, но это не является основой для их общения. И когда Боб улетает, Шарлотте грустно не от того, что она потеряла потенциального любовника. Ей страшно потерять родную душу. Боб улетает, его ждут жена и дети, работа. А Шарлотта остается, и непонятно, сколько продлится ее заключение в номере японского отеля. Поэтому, если в фильме мы видим трансформацию Боба, он становится общительным, более открытым с японцами, сам заводит с ними разговор, и ему даже начинает нравиться местный быт, то трансформация Шарлотты только начинается. Ее путь в Японии длиннее, как и задачи, стоящие перед ней, более долгосрочные.
Мы не слышим, что говорит Шарлотте Боб на прощание. Нам остается только надеяться, что сказанное поможет девушке не потеряться, не утонуть в одиночестве, и, наконец, преодолеть трудности перевода – как в плане языкового барьера, так и в личной жизни.