Трудно по-настоящему представить, как нас много было и будет. Наши разные судьбы, дела и поступки бесконечными потоками нисходят на мир. Находясь в одиночестве, скрываясь от общества за мечтой, мало ощущаешь весь этот хаос, но стоит к нему прикоснуться — и ты уже песчинка в невообразимом пространстве бытия. Песчинка, которая, гоняясь за другими такими же песчинками, выполняет трудно постижимую, но, скорее всего, нужную миссию.
Мир предлагает нам любовь и тишину. А мы в суете убегаем от них прочь. Можно жить в раю, можно жить в аду. Можно жить где угодно. Можно вообще нигде не жить, но всякий раз, проникая сюда под видом обрётшего плоть духа, понимаешь: без любви тут делать нечего. Понимаешь и забываешь, что там, где её нет, жизнь подобна тяжёлому сну.
Уже два месяца я ошивался в доме отца. Это его раздражало, и мы постоянно ругались. Отец только что перенёс операцию на сердце, расстался с любовницей, жизнь ему поднадоела, а тут ещё в доме появился взрослый сын-оболтус. Имелся приёмный, так на шею свалился ещё и родной.
Вовчик, сводный братец, классический подросток-двоечник из «Ералаша», тайком курил, бил стёкла в школе и грубил старшим. Общий язык мы нашли быстро — сидели целыми днями за компьютером и мочили бесконечных пиксельных врагов. Для психа вроде меня впасть в детство — раз плюнуть. А если не хватало денег, Вовчик ссуживал скопленную мелочь, и я шёл за пивом — иначе проводить зиму смысла не видел. Отца это бесило, он не знал, как избавиться от старшего оболтуса. Тем более что я кормил его отборными обещаниями.
— Всё будет хорошо, — повторял я. — У меня есть два верных варианта, чтобы выпутаться из ситуации и не жить в вашем доме за твой счёт. Либо я еду в столицу торговать мёдом, либо в другой город, но там я буду ритм-гитаристом в одном малоизвестном ансамбле.
— Только не занимайся хернёй! Не занимайся! — заводился отец. — Что это за бред про ритм-гитариста! Езжай в Москву и торгуй мёдом!
— Это решится к концу февраля, — объяснял я. — Вакансия пока на плаву. Надо подождать.
Неделями я не выходил из дома. Часто меня мучили непонятные страхи, и тогда было всё равно: торговать мёдом, дерьмом или индульгенциями. Я чувствовал, как кипит мозг, и тогда еле сдерживал желание размозжить голову о стену. Буквально подыхал от странной тоски, выползая из комнаты лишь в туалет да полежать в ванне с надеждой, что забудусь и утону. У меня расшатались нервы, я чувствовал себя безумно одиноким. Казалось, что меня перестали понимать все, кого я знал, а я — их.
Через знакомых из Уймонской долины я устроился на работу к алтайским староверам, жившим в Москве на Рогожке и державшим медовую лавку на ВДНХ. Торговать алтайским мёдом, бальзамами и травами — дело нехитрое. Главное, с кем и где. О староверах я помнил немного, как все. Начались их скитания после раскола церкви при Никоне, и поныне они налагают крест двумя перстами. Ещё я знал, что протопоп Аввакум был одним из первых известных русских писателей. Учёба на филолога не прошла даром — в сознании зацепилась одна его фраза: «Аз же от изгнания переселихся во ино место». И более ничего… Главное, на руках билет в Москву — я рассчитывал чуть ли не с поезда сбежать от взятых обязательств.
Никто не увещевал меня, как мистер Крейцнер своего сына, в том, что нет другой причины, кроме склонности к бродяжничеству, покидать отчий дом, где легко выйти в люди и жить в довольствии. Отец мой, напротив, обрадовался, узнав, что я уезжаю. Он только и сказал, поглаживая живот:
— Не забывай нас, пасечник. Мёд будешь высылать? Ты там время даром не теряй. Невесту найди. Нечего тебе здесь делать.
С таким напутствием в начале весны я сел на поезд с одним желанием — никогда не возвращаться. По календарю фэншуй был день паука — символа творца-одиночки, который может противопоставить себя всем, но, показав взлёт творческой мысли, скорее всего, будет наказан за гордыню. Камни дня: лабрадор, гиганит, морион, кровавик, хризолит, уваровит и зелёный гранит.
Никто не знал о моём отъезде, и я уехал трезвым. Перед поездом в книжной лавке в поисках пособия по пчеловодству я купил «Пчеловода» Максанса Фермина.
— Что знаешь о мёде? — спросил старшой среди староверов, нарядный мужик с бородой, как у Робинзона Крузо, когда через три дня я заявился на Рогожку.
— Как говорили Магомет, римский учёный Варрон и русский пчеловод Прокопович, ешьте мёд и выздоровеете, — отчеканил я готовый ответ.
— Молодец! Проходи, будешь с нами жить. А живём мы здесь тихо, по-божески. У нас тут за оградой сам митрополит Олимпий. Лишнего себе не позволяем.
— И кладбище, значит, здесь тоже старообрядческое?
— Да. Склеп там большой, Морозовых.
— Видел. Рядом здание без крыши.
— Когда наполеоновские солдаты грабили Таганку и Рогожку, они здесь в Покровском соборе сделали конюшни. При пожаре в том месте крыша обвалилась, так и стоит. А рядом, в Христорождественской церкви, вообще пивная была.
— Нехорошо, — покачал я головой, отмечая, что при слове «пивная» в горле пересохло и там сделался спазм.
Остальные продавцы мёда взирали на меня с молчаливым любопытством. Потом я узнал: все они — русские, белорусы, молдаване и аварец, — как матросы на пиратский корабль, попали кто откуда уже изрядно потрёпанные житейскими штормами.
— Здрасьте, староверы, — стараясь соответствовать бодрости начальника, сказал я.
— Молиться будешь? — спросил Холмогоров.
— Чего? — не понял я.
— Мы уже помолились перед завтраком, — объяснил Холмогоров, указывая на икону над холодильником. — А ты, если хочешь, сейчас помолись.
— Да не, я позже. Мне бы умыться.
Сначала показали мою комнату, отгороженную, как и четыре остальные, покосившимися листами деревокартона, с сиротской кроватью у стены. Здание восемнадцатого века за последние девяносто лет сменило нескольких хозяев. В душевой висел пожелтевший памятный лист с указаниями, как правильно мыть младенца.
— Здесь раньше был детский интернат, — сказала женщина, приставленная разъяснять и показывать. — А ты старовер?
— Пока нет, — признался я.
— Ирина, — улыбнулась женщина.
— Слава.
— Как ты попал сюда, Слава? — спросила Ирина так, словно попадать сюда не следовало.
— Москву мечтал повидать, — дал я готовый ответ.
— Ну-ну, — покачала головой Ирина, — теперь-то повидаешь…
Я наскоро умылся и переоделся. Потрескавшееся зеркало, жёлтый унитаз и собачий холод делали и без того неуютную ванную комнату похожей на место, где обмывают трупы, провожая в последний путь. Через несколько минут я вышел к осиротевшему столу.
— А где все? — спросил я у Ирины.
— На работе. У нас с этим строго. Поел — и сразу на точку, на рабочее место. У нас все работают, даже Холмогоровы. Остаётся только один дежурный.
— А когда я приступаю к работе? Что нужно уметь?
— Завтра всё расскажу и покажу.
— За столом только ваши работники были? — спросил я, припоминая пёструю банду.
— Да. К обеду из Питера с ярмарки приедут Люся и Иван Абрамыч. Ты смотри, не сбегай от нас. Через месяц в Питере ярмарка — я слышала, тебя хотят туда отправить.
Возможность прокатиться за счёт староверов в Питер понравилась. Когда я пил чай, лазая ложкой по семи сортам мёда, появилась она, поставила у порога большую сумку и сказала:
— Здравствуйте, я — Людмила. А вы наш новый продавец?
— Продавец я, новый, — глупо повторил я, чуть не подавившись мёдом.
К Люсе, белой и пушистой, как мама-зайчиха, хотелось прижаться и потрогать. Только я встал, чтобы её трогать, как появился почтенный старик, седая борода до пояса.
— Здорово! Я — Иван Абрамыч! — оглушительно гаркнул старец. — Ты с Алтая, а я из Молдовы! Вот и познакомились.
Старовер громко захохотал, обнажив бежевые стёртые зубы и давая понять, что психи прячутся в ком угодно.
— Люська приехала! Подружка моя любимая! Я прямо соскучилась по тебе! — закричала Ирина, бросаясь на шею пушистой подруги.
Вечером меня позвал парень лет двадцати пяти из тех, кого я принял за молодого старовера. Вид он имел самый простецкий: невысокий, немного лопоухий, курносый, очень подвижный и разговорчивый.
— Привет, я Вася! Пойдём покурим, — предложил он.
— Пойдём, — согласился я.
— По тебе видно, что куришь. Глаза-то шальные. Пойдём, братан, на улицу. У меня заначка есть.
Мы вышли во двор. Вася достал папиросы и фляжку. Хлебнули за знакомство, глядя на большие зелёные купола за церковной оградой.
— Вон там живёт Олимпий, митрополит всея Руси православной старообрядческой церкви, — указал Вася в сторону каменного строения.
— Круто, надо же, сам митрополит! А там что?
В глубине двора стоялое низкое, не имевшее окон зданьице из белого кирпича, откуда доносился странный шум.
— Зеркальная мастерская, — охотно объяснил Вася. — Там Лёва работает, старый армянин. Сейчас он занят, потом познакомлю.
— А лысый кто? Который утром за столом сидел.
— Придурок.
— В смысле?
— Без смысла, просто придурок.
— А кавказец?
— Мухтар — водила, как и я. Он у староверов, потому что муж родной сестры Холмогорова. Он такой же старовер, как мы с тобой. Хитрый он черномазый жук, но это между нами. Понял?
— Хорошо. Имя-то прям собачье… А ещё здесь кто?
— Мария Яковлевна, жена Холмогорова. Старше его на десять лет, ревнует мужа ко всем новым бабам. Наш шеф хоть и с бородой, как у гнома, а мужичок активный. Уже был случай с молоденькой продавщицей, хе-хе.
— А тот, небольшого роста, в пиджачке и при галстуке?
— Володька, ему за пятьдесят, бывший боксёр, редкий бабник, удачно ухаживает за Ириной.
— А Люся?
— Что, понравилась? — хитро прищурился Вася.
— Интересная.
— Пошли пивком залакируем, — предложил Вася.
— У меня денег нет.
— Угощаю, землячок, по-братски, — похлопал по плечу новый дружок.
После второй бутылки я знал о староверах достаточно.
* * *
Продавцов отправляли по ярмаркам всего ближнего и дальнего Подмосковья. Перемещаясь каждую неделю на новое место, за лето я побывал почти в каждом ДК по малому Московскому кольцу. Жизнь в Истре или Электростали мало чем отличалась от провинциального города, где я родился, и мне было комфортно разъезжать по импровизированным базарам из прошлого.
А через две недели после приезда я сидел в гостях у Стёпы Разина, переехавшего в Москву, и жаловался:
— Куда меня занесло? Я не привык молиться перед завтраком и ужином. Мёд в любых количествах — это хорошо, но ведь его нужно втюхивать с утра до вечера. Нельзя так просто сидеть за прилавком, книгу читать. Надо зазывать! Алтайские травы, мёд, бальзамы! Подходим, пробуем, восхищаемся! Покупаем! Кха-кха…
Я закашлялся, отставляя чашку с чаем.
— Всё просто отлично, мёд — символ поэзии, — радовался Стёпа, хлопая меня по спине. — Представь, что староверы — это волшебные малютки-медовары. В «Старшей Эдде» есть чаша поэзии, полная мёда богов, его в спешке расплескали, и кому на голову пали капли, тот стал поэтом. Тебе повезло, что ты торгуешь мёдом.
— Почему?
— Тут не капли — целая бадья. А тебе всего-то нужно отдать должное мёду поэзии и какое-то время этим позаниматься.
— Чем позаниматься? Мёдом или поэзией?
— Тем и другим — ешь мёд и сочиняй что-нибудь. Толк будет, и здоровье поправишь. Да и в молитвах нет ничего плохого. Так что пойми: ты попал не в самую плохую компанию.
— Ну не знаю, кха… Кстати, чем больше першит в горле после пробника мёда, тем мёд лучше. Слушай, старик, но это ещё не всё, — понизил я голос. — За мной там следят.
— Кто следит?
— Если бы я знал… Вчера проснулся среди ночи, пошёл на кухню попить, слышу — шепчутся, вроде как обо мне. Я эти голоса узнал. Я их слышал, когда с Викой жил. Помнишь, рассказывал тебе? Я, кстати, недавно звонил родственникам, интересовался её судьбой. Сказали, что она исчезла сразу после моего побега.
— Перестань, — успокаивал Стёпа. — Это у тебя от недосыпания, поменьше кури травы на ночь.
Возвращаясь от Разина, во дворе я встретил Лысого — все его называли только так. Его нелепость заключалась в том, что он не понимал, куда попал, и полагал, что в нашем балагане ему светит карьерный рост. Лысый попросил сигарету и, прикурив, неожиданно спросил. Он немного заикался:
— Ск-колько те-те-бе лет?
— А что? Какие-то неувязки?
— Ни-к-как не пойму, ты в-выглядишь оч-чень молодо, особенно коко-огда смеёшься. А то вдруг совсем старик, если с-ссутулишься и мрачно молчишь.
— Блуждающий возраст — знак людей вне времени, — засмеялся я.
— Вот. С-с-сей-час ты у-уулыбался и выглядел ка-как салага.
— Иди ты на хер, — добродушно предложил я.
— Я с-старше те-бя лет на десять, — сказал Лысый.
— Иди на хер, — повторил я.
— Здесь м-ме-ня никто не понимает, — с грустью проговорил Лысый. — Даже ты. А ты ведь д-до-олжен меня понять. Ты не такой, как все. Я д-давно ищу кого-нибудь, кто бы меня понял. Зн-наешь, раньше я очень сильно п-пил. Видишь вот это? — Он указал на изуродованный нос. — Это м-мне п-пытался откусить м-мой со-б-бутыльник, я чуть не придушил его. Я когда нап-пивался, видел в людях демонов. И н-начинал их ду-шить. Теперь я сам п-похож на демона с этим изуродованным н-носом.
На самом деле внешне он был похож на толстую мышь, терроризировавшую кота Леопольда.
— Здесь нет никого, кто бы п-п-росто послушал меня, — жаловался он. — Ты ведь мог бы уделить мне н-н-немного внимания.
— Иди ты на хер, — послал я в третий раз и пошагал мимо.
— Подожди! — крикнул Лысый в спину. — Ты не заметил, что здесь за т-тобой следят?
— Что?! — шарахнулся я обратно.
— Д-да, с-следят. И я с-слежу.
— Ты это о чём?
Лысый лишь глупо улыбался в ответ.
— Идиот, — разозлился я.
— Ид-ди-от, — обрадовался Лысый.
В общаге меня остановила Ирина. Руки она держала на бёдрах, от неё исходил аромат готового ужина. Её характер подкупал чисто сибирской прямотой и озорством. Я ей подмигнул. Люди, которые легко срывались с насиженного места, мне нравились больше остальных. А кому больше верить: стоптанным сапогам или домашним тапочкам? Может, только бродяги и слышат отзвуки новой жизни, где правят наши лучшие мысли. «Там, где мысль, там и могущество», — говорил нам Виктор Гюго.
— Тебе тут звонил один, — сказала Ирина, глядя на меня как на человека, которому нормальные люди не позвонят.
— Кто?
— Какой-то Митрофан.
— И чего?
— И ничего, объяснила ему, где тебя можно найти. Завтра узнаешь чего. Садись есть, мы с Люсей курник испекли.
— Вот это уже интереснее.
— Ты женат, дети есть? — спросил у меня Холмогоров перед затрапезной молитвой. — Как их упомянуть?
— Нет у меня никого. Только мама, её упомяните.
И я опять вспомнил о Вике.
— На молитву становись! — скомандовал Холмогоров.
На следующий день я встретился с Насосовым. Митрофан считался культовой фигурой в родном городе. Музыка и поэзия в его понимании звучали неистово. Я бы сказал — с дурнинкой. На днях он приехал в столицу сразу по двум делам: на съезд НБПР и подзаработать моделью. Приехал с чёрным дипломатом на кодовом замке. Однако в пьяном забытьи Митя съехал лицом по ступенькам штабного бункера и теперь, отвергнутый партией и модельным бизнесом, шлялся по Москве с покарябанной рожей, в тёмных очках в поисках мелочи на метро.
— Вышла книга «Детдом для престарелых убийц». Я — прототип одного персонажа, Митрофана Отбросова. Очень мерзкий чувак, но бунтарь, — рассказывал Насосов под дождём у ракеты на ВДНХ, в соседнем транспортном павильоне я торговал мёдом. Пили травяную настойку по моему рецепту. — Это забавно — оказаться в книге. Вроде ничего особенного, но что-то происходит в жизни. Если будешь писать, можешь упомянуть обо мне, я не против.
Так и я не против. Держи, Митя.
Насосов уехал в Барнаул после того, как позвонил родителям и рассказал, где у него лежит заначка. Получив деньги по телеграфу, он смачно харкнул на гудевшую столицу и укатил. Следом в Сибирь улетел и наш Робинзон Крузо, бородач Холмогоров, передав полномочия супруге.
* * *
В канун Пасхи мы с Марией Яковлевной стояли на православной ярмарке и в четыре руки еле отбивались от покупателей. Жители многомиллионного летающего острова очень ценили горный мёд и травы, верили в их целительную силу. Уповали как на источник долгой счастливой жизни. Людям свойственно верить, что природа ещё на их стороне. Мария Яковлевна женщина строгая, но справедливая, к вере относилась серьёзно, но было в её религиозной отстранённости что-то трагичное. Как-то вечером ехали мы уставшие, зажатые людьми в метро на Рогожку — путь неблизкий, и я вполголоса рассказывал о своих путешествиях.
— Чем-то похож ты на моего Стасика, — вдруг невесело произнесла Мария Яковлевна.
— Какого Стасика?
— Известный поэт он, любил меня очень, и я его любила. — Мария Яковлевна вздохнула. — Только пил он много, бродяжничал. Больше всего не любил работать как все, официально. Говорил, что дед его, белогвардейский офицер, завещал ему не покидать родину и не работать на государство. Уезжал мой бродяга в тайгу, охотился, промышлял. В общем, к осени всегда деньги привозил. Гулял на них. А однажды его избили по пьяному делу. Да так, что умирать стал. Долго мой Стасик мучился. А как умер, я в один день и постарела. После год в больнице лежала, память отказала, не узнавала никого. Это уж потом с другим обвенчались, к старообрядцам обернулась и к Богу пришла.
Она вынула из сумочки маленькую книжку в мягкой обложке и протянула. Это был сборник стихов «Я — файтер» её любимого поэта Станислава Яненко. Я раскрыл наугад.
— Файтер, такой боксёрский термин, — объяснила Мария Яковлевна. — Это боксёр наступательного боя, он плохо владеет приёмами защиты и вынужден держать удар противника.
Мне стало интересно: настоящий поэт как белый высокогорный мёд — большая редкость. Ну, это каждый знает. Первые же строчки по-бойцовски устремились вперёд, я еле успевал уворачиваться:
Я — файтер. Жизнь меня учила.
Да так учила — в дых и в пах.
Самонадеянность лечила
В прижимах и на шиверах.
Я перелистывал страницу за страницей, понимая, что малютки-медовары и сюда хорошенько плеснули из своей чаши.
Сколько вынес, а понял немного.
Ну а может быть, больше, чем кто-то другой.
Есть у всех одиноких спасенье — дорога,
А в тревогах её — первозданный покой.
Прочитав книгу, я всю ночь думал о том, как бывает печальна земная жизнь поэта, как она всё время ищет выхода к своим истокам. Чем больше я об этом думал, тем сильнее одолевало беспокойное чувство, будто я предавал кого-то в себе. После этой ночи мне стало не по себе у староверов.
Рядом со старообрядческим кладбищем имелся ипподром. По вечерам после ужина, наблюдая за гарцующими лошадьми, я засиживался на трибуне в компании Васи, принимавшего меня за своего. Думая о Люсе, я стал часто затрагивать тему любви. Васю это забавляло, он потешался над моими чувствами.
— Русский человек, как сказал Фёдор Достоевский, жалуется на две вещи: отсутствие денег и несчастную любовь, — просвещал я Васю.
— Ты поэтому ходишь с таким кислым лицом и по вечерам что-то постоянно пишешь? Любовные стихи Люське, что ли?
— Да что я, вот наш друг Пушкин… — пытался шутить я.
— Вот как раз с Пушкиным мне всё ясно, — засмеялся Вася. — С тобой — нет. Тебе это зачем?
В последнее время у меня было мало внимательных собеседников, не перед кем было раскрываться, и я пользовался случаем:
— Это не любовные стихи. Пишу, Васёк, рассказы. Я очень в литературу верю. Она, понимаешь, для меня волшебная вещь. Я уверен, что писатель должен видеть мир, которого ещё нет, но обязательно будет.
— Да ну тебя! — перебил Вася. — Ты с Люськой так разговаривай, а то ты ей только лыбишься. Мне это неинтересно. У вас тут в Москве чё, у всех крыша едет? Если бы брату не обещал здесь держаться, умотал бы уже к себе в Косиху. Мои друзья, Гусь и Квак…
И Вася, тоже ждавший момента выговориться, рассказывал о похождениях с дружками-хулиганами: как они куролесили, проказничали и долдонили на родном селе. За эти проказы Васю и отправили на Рогожку, чтобы временно не мозолил глаза осерчавшим односельчанам.
Вскоре Мария Яковлевна уехала в Барнаул. И уже ничто не напоминало, что мы представляем фирму «Старовер». Похожие на пиратов, захвативших судно и ссадивших капитана и старпома на необитаемый остров, на работу мы ходили к обеду, возвращались за полночь. Каждый вечер — пиво и вино за казённый счёт. Наступило время полной свободы, близкой к анархии.
В нашей компании безобразников за старших оставили Ирину и Володю. Хозяева не знали, что они полюбовнички, иначе вряд ли доверили бы сладкой парочке своё небольшое запутанное хозяйство. Это всё равно, как если бы губернатор острова Сан-Томе, устав считать доходы, отдал золото и корабли заезжим пиратским капитанам — Мигелю Отчаянному и его дружку капитану Бруажу.
Но Холмогоровы именно так и поступили, сдали клипер без боя, и теперь его трюмы и карты были захвачены; наши Бонни и Рэкхэм могли рулить куда угодно и не стали упускать возможность провернуть свои дела. Тем более Володе стукнуло пятьдесят пять, и это выгодное приключение могло быть одним из последних.
С того момента, как парочка заступила на капитанский мостик, мы превратились в весёлых проказников, а общежитие староверов — в балаган. Не было и дня, чтоб мы не кутили и походили на староверов не более, чем на мусульман или иудаистов. С утра команда опохмелялась, к обеду выходила на работу, а вечером шла ужинать за хозяйский счёт. Не ограниченные в свободе, кроме ежедневной сдачи выручки и ночных работ на складе, мы пили с пионерской самоотдачей. Удивительно, что при таком положении торговля шла бойко и план выполнялся.
Единственным человеком, молчаливо осуждавшим, была Люся. С детства она привыкла быть правильной: в школе и институте училась на отлично, никогда не обманывала и чужого не брала. Приехав из Витебска с таким неудобным багажом, Люся плохо приспосабливалась к особенностям столичного питомника, где надо хорошо владеть локтями или хотя бы врать не краснея. Староверы присмотрели Люсю на ярмарке, где она торговала белорусскими перчатками и зонтиками. Старички прикинули, насколько молодая красивая женщина неприхотлива, и поманили к себе. Люся подумала и согласилась, ведь головную боль гастарбайтеров — жильё и прописку — брали на себя хозяева. Транспорт и питание тоже за их счёт. Платили маловато по московским меркам, зато какая экономия.
Конечно, Люся, как нормальная женщина, мечтала о семье, о доме и ребёнке; ей исполнилось тридцать лет, а здесь, в столичном беличьем колесе, мечты золушек сбывались не сразу. Может, Люся и переживала из-за этого, однако виду не подавала.
Улыбка, глаза и особенно уютные телодвижения Люси быстро заставили поверить, что я влюблён. Так очаровываются высоким цветком, неизвестно как попавшим на грядку с тыквами. Конечно, я надеялся на взаимность. Но Люся не переносила пьяниц, склонных к бродяжничеству. Однако я не сдавался и несколько раз встречал Люсю после работы, чтобы вместе прогуляться домой и навязать себя как милого товарища. Однажды шли через Нескучный сад и рассуждали о любви.
— Вот что для тебя любовь? — спрашивала Люся.
— Ну, когда чувство благодарности к любимому человеку не покидает ни на миг. И всё, что делают влюблённые, они делают для общей свободы, — умничал я и смотрел на Люсю, словно уже бегу что-то делать для нашей свободы.
— А для меня любовь — это когда основным условием счастья любящего меня человека является то, чтобы счастлива была я, — сказала Люся.
Понятное дело, я опять ловил призрака. Мне не хватало терпения и мужества жить одному — на каждом шагу выдумывал любовь. Приставал к женщинам со страстными признаниями, а они начинали думать, что я страдаю сатиризмом. На самом деле я тряс призраков любви, вымаливая милостыню, а попрошаек мало кто любит.
У Люси зазвонил телефон.
— Привет, Вася. Да, со мной, гуляем. Хорошо.
Потом трубка что-то долго говорила, и Люся смеялась.
— Нас ждут, — отключила она телефон.
— Кто?
— Ирка, Володя и Вася.
Встретились у метро «Таганская». Ира и Володя смотрелись как индийские молодожёны, которым мало двух серий.
— Идём в кафе, гульнём, я угощаю, — радостно хохотнул Володя. — Есть повод.
— Что отмечаем? — спросил я.
— Володе выдали свидетельство, он официально стал пчеловодом России, — похвасталась Ира.
Прежнюю жизнь Володя посвятил профессиональному кулачному бою и завершил карьеру разводящим у барнаульских бандитов. В Москве, следуя советам Холмогорова, которому его торговая марка «Старовер» закрыла путь в пчеловоды, Володя легко освоил роль пасечника и получил необходимые документы и регалии, надув самого Арнольда Бутова, организатора медовых ярмарок в Коломенском и Манеже.
От природы компанейский и общительный, Володя мог убедить кого угодно в чём угодно, даже в том, что разбирается в «Шаттлах» серии SH-8. А тут какие-то пчёлки!
Теперь барнаульский файтер, послав подальше староверов, коих на дух не переносил, сам мог возить в Москву мёд и торговать на престижных ярмарках. Пока отсутствовали хозяева, он завершал свои дела и готовился по-пиратски тихо попрощаться.
Глядя в хитрые глаза боксёра, я подумал, что если в пятьдесят пять лет человек обзаводится молодой любовницей и становится тем, кем и представить не мог, даже если бы очень захотел, значит, в мире есть нити, за которые, если дёргать правильно, можно получить что угодно.
Голодные, как матросы капитана Моргана, готовые поджарить свои кожаные сумки, в ближайшем летнем кафе мы стали прессовать желудки и печень. Официантка удивлённо подносила вино, пиво, водку, соки, салаты, бифштексы, долму, лазанью, жареный картофель, кофе и мороженое.
В приподнятом настроении мы наперебой рассказывали о себе самое интересное.
— Родители девчушки радостно сообщили, что я могу увозить её на все четыре стороны, — рассказывал Володя о поездке в Азербайджан на неделю. А остался на год, когда подыскали ему в жёны четырнадцатилетнюю девочку и купили дом. — Я так прикинул: тридцать пять лет разницы… Нет, думаю, Азия не для меня, — и уехал.
— Мы пролетели через трамвайные рельсы, прямо перед несущимся в депо трамваем! — не переставая набивать рот крабовым салатом, в звуках и красках Ира описывала свою пробную поездку на чужом автомобиле. — И вот мы сидим с другом в кабине и смотрим на дно кювета. На нас ни одной царапины. А друг мне так спокойно и говорит, что будь я мужиком, он прямо сейчас стал бы меня бить. И как даст кулаком по треснувшему стеклу, машина-то была его. С тех пор я за руль ни-ни.
— Алексей — это старший брат, теперь с семьёй живёт в Томске, хорошо зарабатывает, — разглаживая салфетку, скромно поведала Люся о братьях, расселившихся от Калининграда до Владивостока. Она не любила говорить о себе и всегда переводила разговор на близких.
Покуривая сигарету и пуская дым мне в лицо, Вася браво хвастал, как ловко воровал цветные металлы и сдавал их тем, у кого воровал. Наваривать шальные деньги и пропивать их Васёк считал волне геройским занятием.
— Квак и Гусь теперь мутят в Косихе без меня, звонят каждый день, спрашивают, когда обратно. Я здесь ненадолго.
Васёк ждал, когда утрясутся его дела. В Косихе он избил сержанта милиции — грозил срок. Брат из шестого отдела сплавил Васю к староверам от греха подальше.
— В Мелитополе без денег мы стояли у мангала с печёной рыбой и пускали слюни, — закурив сигарету и дуя в сторону Васи, рассказал я о первом автостопе в Крым. Я и Бананан искали Джонни, поселившегося вместе с хиппи в пещерах под Гурзуфом. Дорожные приключения тогда лишили меня юношеской наивности. — И тут появился местный Остап Бендер, накормил-напоил и сколотил из нас банду. Под его гипнозом мы поехали в Симферополь обучаться ремеслу карманников. К счастью, он спрыгнул с поезда в Джанкое, увидев милицейский патруль.
Посиделки продолжались до полуночи, в общежитие мы заявились на бровях. В компании таких бравых староверов я чувствовал себя как в родной семье. Они мало походили на меня, их интересовало материальное. Они хорошо считали деньги — свои и чужие, — не искали другой жизни, крепко держась за эту. Но они были живые, как ни крути.
Утром я отказался идти на работу, проклиная Эпикура. Хотя тот страдал язвой желудка и питался скромно. К обеду Вася развёз мёд по точкам, пригнал машину и позвал:
— Идём в мастерскую к Лёве. Будем пить вино и есть курицу.
Взяли три бутылки красного, лоснившуюся от жира тушку и пошли размять глотки на ипподром. Путь лежал мимо старообрядческого кладбища.
— Зайдём, — предложил я.
— Зачем? — удивился Вася.
— Посмотрим, как дела у староверов после смерти.
— Да ну их…
— На пять минут. Глянем на склеп Морозова. Тебе понравится: богато жил, богато похоронили.
Пройдясь по кладбищенским аллеям, мы остановились у самого роскошного склепа династии промышленников Морозовых.
— Кто это? — озирался Вася.
— Один богатый и нежадный чувак. Подкидывал деньжат художникам. Закончил жалко плохо.
— Да, — уважительно протянул Вася, — с бабками нужно расставаться легко, я тоже никогда не жмусь. Есть деньги — потратим, нету — достанем.
— Раздавим бутылочку? Выпьем за меценатов.
— Только не здесь.
На пустом ипподроме мы осушили бутылку вина и, посвежевшие, двинули в мастерскую зеркальщика.
Пожилой армянин Лёва повидал прилично — не на роман, так на повесть точно. В восьмидесятых после землетрясения в Спитаке перебрался с семьёй в Москву. Купил квартиру на Сухаревке, получил прописку, открыл своё дело — зеркальную мастерскую на Рогожке.
Однако за последний год Лёва похоронил пятерых близких молодых родственников. Все блага жизни они получили слишком просто и быстро, и так же быстро ушли из жизни по нелепой случайности — в авариях и уличных переделках. Зеркальщик возненавидел жизнь и особенно староверов, недавно официально получивших землю от государства и теперь выселявших Лёву из мастерской, которой он отдал тридцать лет жизни. В противостоянии со староверами он второй месяц жил на работе вместе с единственным другом — старым псом по кличке Лорд.
— Добрый вечер, сэр, — пожал мне руку Лёва, имевший тягу к высокопарным обращениям. — Рад видеть вас в моём скромном жилище.
Листья тополей сверху шептали, что я открыл одну из нужных дверей. Люди живут ради встреч, и если не получается встретить себя, то, возможно, удастся встретить тех, кто искал тебя. А это важно.
Лёва походил на старого циркового конферансье, долгие годы с улыбкой обращавшегося к публике. Однажды публика закидала его дерьмом, и после этого конферансье бросил работу, но остались привычка улыбаться и старый цирковой пёс. Правда, улыбка у обоих была теперь печальной.
Бутылки отбулькивали одна за другой, и мы с Васей бежали за следующими. Каждое поднятие стакана старый зеркальщик сопровождал обязательным тостом. Он любил слова, но после каждой произнесённой с восточным пафосом маленькой речи мрачнел и улыбался лишь новому полному стакану.
— А вот мы с Гусем и Кваком… — начал очередной рассказ пьяный Вася.
Его излюбленная тема о хулиганских похождениях с деревенскими дружками, у которых были клички и склонности, с которыми боролись Тимур и его команда, была неисчерпаемой. Во всех историях Васёк, Гусь и Квак постоянно дрались, воровали и пропивали лёгкие деньги. Но мы его не перебивали, денег на вино он не жалел.
— Ты зачем связался со староверами? — спросил Лёва, когда пьяные Гусь и Квак вместе с Васей уснули на окраине Косихи.
— Так получилось. А что, со староверами тоже можно жить.
— Можно жить даже с пингвинами. Ты согласен с их правилами?
— Я живу по своим, — загибал я. — Только любовь и свобода избавят людей от системы, мы будем жить другой жизнью. Мы не сдаёмся, мы — революционеры, нас много, с нами команданте Че и Бенвенуто Челлини.
— Кто?
— Бенвенуто Челлини, известный ювелир. Говорят, лично стрелял из пушки по Бурбонам.
— Нет ни революционеров, ни Бурбонов, всюду одно дерьмо, — покачал головой Лёва. — Простите, сэр.
Лорд, лежавший у его ног, тяжело вздохнул.
Впрочем, когда зеркальщик набирался до бровей, то становился более категоричным. Хаял всех и вся. Прежде всего доставалось староверам. Мы как могли поддерживали нашего соседа. Подкармливали его и пса, заходили вечерами в гости и за бутылкой вина тёрли об одном и том же.
— Да у меня брат родной в шестом отделе! Сюда такие ребята подъедут! — умело разводил пальцы Вася. — Что всех этих староверов раком нагнут! Никто тебя, дядя Лёва, не выселит! Мы их выселим! В натуре, братан!
Старый зеркальщик не слушал Васины бредни. По его лицу блуждали мёртвые тени усталости и разочарования, зеркальщик отводил от людей нос, как от кучки дерьма; он не верил ни в любовь, ни в дружбу и твердил о каком-то предательстве. Позднее он рассказал простую, как непотребная кучка, историю о крупном займе: друг взял под процент и не вернул. Банально. Но так зеркальщик стал мизантропом, и каждый, кто вставал поперёк, рисковал захлебнуться в его негативе. Староверов он считал лицемерами не потому, что сомневался в их вере, а потому, что сомневался в самой необходимости существования людей.
От зеркальщика мне передался пессимизм, и я стал подумывать, что судьба махнула на меня рукой и решила похоронить среди лавок с мёдом, красиво показав кукиш в виде Люси в небесах с алмазами.
Редактор: Александра Яковлева
Корректор: Вера Вересиянова
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.