Воздух родной Одессы — это не просто смесь йода, цветущей акации и выхлопных газов. Это густой, пряный коктейль из ностальгии, соли и неуловимой, только этому городу присущей иронии. Именно им, этим воздухом, полной грудью вдохнул Беня Кац, ступив на раскалённый одесский асфальт после тридцатилетнего американского перерыва. Америка, с её стерильными хайвеями и вежливыми улыбками до ушей, осталась где-то за океаном, а здесь, на Малой Арнаутской, жизнь била ключом. И первое, что сделал Беня, сбросив с плеч груз накопившихся за годы отсутствия впечатлений, — отправился к Мойше.
Мойша! Школьный товарищ, с которым были съедены пуды соли и выпиты цистерны газировки во дворе на Молдаванке. Как он мог забыть эти хитрые глаза и вечную улыбку до ушей? Беня летел к нему, как на крыльях, представляя себе солидного, степенного отца семейства. Дверь распахнулась, и на пороге возник Мойша. Постаревший, с проседью в висках, но с той же искоркой в глазах. А за его спиной... за его спиной творилось нечто невообразимое.
Это был не дом. Это был Ноев ковчег, переживший второе пришествие. Из-за косяка выглядывали вихрастые головы всех мастей и возрастов. В коридоре, словно муравьи в муравейнике, кипела жизнь: кто-то с грохотом уронил кастрюлю, кто-то визгливо требовал немедленно отдать свой самокат, а откуда-то из недр квартиры доносился мощный, раскатистый бас, перекрывавший весь этот бедлам. Беня почувствовал, как его челюсть медленно, но верно отделяется от черепа и устремляется в свободное падение.
— Боже ж мой, Мойша! — выдохнул он наконец, когда дар речи частично вернулся. Он переводил ошалелый взгляд с одного ребёнка на другого, сбиваясь со счёта на пятом. — Не верю своим глазам за твою большую семью! Ты таки должно быть счастлив как из ведра? Прям купаешься в счастье по самые уши!
Мойша устало привалился к дверному косяку. На его лице не было и тени того блаженства, которое ожидал увидеть Беня. Напротив, оно выражало вселенскую скорбь человека, который только что проиграл битву с бытом и теперь смиренно ждёт капитуляции.
— Ой, Беня! — страдальчески поморщился он и страдальчески махнул рукой в сторону эпицентра шума. — Не давите мне на больное! На самом деле не так чтоб да! Моя Ривва только и делает шо кричит на меня и тошнит мне на нерви со страшной силой! И ты таки наверное не поверишь, но я её даже немного боюсь!
Беня опешил. Картинка идеального семейного счастья с треском разлетелась на мелкие осколки. Он смотрел на своего друга — маленького, сутулого Мойшу — и не мог сопоставить его образ с тем грозным титаном Риввой, что правила этим детским королевством железной рукой.
— Мойша! — воскликнул Беня, чувствуя себя зрителем захватывающего спектакля. — Ты делаешь мене интригу! Я уже ничего не понимаю! Зачем же ты тогда стока наплодил детей? Это же... это же... подвиг!
Мойша тяжело вздохнул. Он воровато оглянулся по сторонам, словно боялся, что его услышит та самая Ривва, а затем поманил Беню пальцем вглубь квартиры. Они протиснулись сквозь галдящую толпу потомков в крошечный балконный закуток — единственное место, где можно было услышать собственные мысли.
Мойша достал из кармана мятую папиросу, прикурил и выпустил в душный воздух колечко дыма. Он посмотрел на Беню долгим, пронзительным взглядом.
— Понимаешь, Беня... — тихо и очень серьёзно начал он. — В толпе легче затеряться.
Беня замер с открытым ртом. Он ожидал услышать что угодно: про большую любовь, про желание продолжить род Кацев и Рабиновичей, про случайность... Но такое? Мойша же продолжил:
— Когда их двое или трое — она каждого видит насквозь. Она знает, кто не доел кашу, кто не выучил уроки и кто забыл вынести мусор. Она — как снайпер. Бьёт без промаха прямо в цель. А когда их двенадцать... я для неё становлюсь просто статистом. Одним из многих. Я могу тихонько проскользнуть мимо неё в ванную под прикрытием старших сыновей. Могу спрятаться за спинами дочерей. Я растворяюсь в этом шуме, в этом хаосе. Я становлюсь невидимым для её орлиного взора хотя бы на пять минут тишины! В этой дикой, шумной толпе я наконец-то могу... просто быть.
Беня смотрел на своего друга новыми глазами. Перед ним стоял не просто отец семейства. Перед ним был стратег, тактик и философ в одном лице. Человек, который нашёл свой уникальный способ выживания в эпицентре урагана по имени «Ривва». И в этот момент Беня Кац понял: счастье действительно бывает разным. Иногда оно заключается в том великом искусстве — искусстве затеряться в толпе тех, кого ты сам же и создал.