Первую опалу Жукова в отечественной историографии называют «трофейным делом». Однако если посмотреть на события весны 1946 года внимательно, то все эти «трофеи» отходят на задний план и меркнут на фоне главного: стремления как можно быстрее убрать маршала Победы с вершины военной пирамиды.
Началось всё с «авиационного дела». Весной 1946 года арестовали главного маршала авиации Новикова — следствие поставило ему в вину поставку некачественных самолетов и общее состояние послевоенных ВВС. Однако довольно быстро это, в общем-то, рядовое для позднего сталинского времени дело стало уходить совсем в другую сторону.
На допросах Новиков начал давать показания против Жукова. Сам он это делал или следствие подвело к нужным формулировкам — вопрос отдельный. Впрочем, здесь важнее даже не происхождение этих показаний, а их характер. Речь там шла вовсе не о трофеях. Новиков рассказывал о разговорах Жукова, о его отношении к Сталину, о преувеличении собственной роли в войне, о генералах, которые якобы тяготели к нему лично.
А дальше события начали развиваться стремительно. Уже 1 июня собрали Высший военный совет, на котором начальник Главного оперативного управления Генштаба генерал Штеменко зачитал заявление Новикова. И в этом был важный политический смысл. Обвинение против Жукова подавалось не как очередное чекистское дело с Лубянки, а как внутреннее разбирательство внутри самой армии. Получалось, что претензии маршалу высказывают не Сталин или Берия со своими следователями, а собственное военное руководство. Причем речь опять шла вовсе не о трофеях. Жукова обвиняли в другом: в зазнайстве, в преувеличении собственной роли в войне, в недовольстве решениями правительства, в разговорах, где принижалась роль Сталина.
Жуков в этой ситуации поступил правильно: признал «зазнайство», признал отдельные ошибки, но не признал главного — что за его поведением стояла какая-то политическая нелояльность. Впрочем, исход заседания это уже не меняло. Итогом Совета стало предложение освободить Жукова от должности главнокомандующего Сухопутными войсками.
И вот только потом возникли те самые трофеи. Уже на следующий день после заседания Высшего военного совета следователи пришли с обысками на дачу Жукова в Рублево. Перечисление найденных ценностей заняло четыре страницы рукописного текста. Изъяли 400 метров шерстяных тканей, 323 собольи шкурки, 44 ковра, 26 гобеленов, 55 картин, семь огромных ящиков с фарфором, 20 уникальных охотничьих ружей и множество других вещей.
А Жуков-то и не отпирался. Да и особого смысла в этом не было. После войны подобные трофеи имелись у очень многих советских генералов и старших офицеров. Из Германии везли мебель, посуду, ткани, автомобили, часы — иногда официально, иногда полуофициально, а иногда просто пользуясь послевоенным хаосом. Это не делало ситуацию нормальной или законной, однако она выглядела скорее мелким и довольно типичным генеральским грехом, чем делом государственного масштаба.
Впрочем, были эти трофеи или нет, на общий исход они уже не влияли. После заседания Высшего военного совета цепочка была запущена. 3 июня Совет министров утвердил предложение об освобождении Жукова от должности главнокомандующего Сухопутными войсками, а 9 июня 1946 года под грифом «Совершенно секретно» вышел приказ №009, подписанный Сталиным, — об освобождении маршала Советского Союза Жукова от должности главкома Сухопутных войск и обязанностей заместителя министра Вооруженных сил СССР.
Так что «трофейным» это дело называют скорее по инерции. Трофеи в нем были, однако настоящая его суть лежала совсем в другой плоскости. Причем Жуков по меркам позднего сталинского времени отделался удивительно мягко: вместо ареста, суда и лагеря — Одесский военный округ. Похоже, даже Сталин не рискнул заходить с маршалом Победы слишком далеко.