13 глава
Прошло две недели. Казанцевы жили все так же в своем доме, дом Михаила и Марьи отошел в колхоз, также как и кузня и лавка. Еле умещалась большая семья в доме и в бане. Ждал Хвыщев распоряжения, куда ссылать кулаков, ждал и маялся, раздражало его жить у председателя, жена его Дуня, словно коршун, за ним смотрела, иногда он замечал, как она провожала взглядом каждый кусок пирога или ложку похлебки, которые он съел.
«Считает, что ли?» — думал Хвыщев.
Степана перевели из холодного сарая в баню и снова приставили караул. Мужики из отряда были недовольны, в город рвались или на новое задание. Понимал их Хвыщев, понимал, самому было тошно сидеть в Котловке.
Апрель пришел, закапал весь и зазвенел, грачи орали свои песни, а снег практически сошел. Готовилась страна к посевной. Затосковал Пётр, выйдет на крыльцо, вдохнет весеннего воздуха, а в мыслях уже готовились плуги, инвентарь, зерно перебирать начинал. Не сеяться этой весной Казанцевым, и, куда заведет их дорога дальняя, одному Богу известно.
Назвали Котловку колхоз «Красная заря», сначала хотели имени Сталина, потом имени Ленина, но решили все-таки не выделяться, Кузнецов на собрании так и сказал, с Красной зари и спрос меньше, чем с имени Сталина, замучают планами и проверками, Хвыщева на собрании не было, председатель говорил, что думает не оглядываясь.
Уехал комиссар в город, не мог больше ждать решения безмолвно, да и со Степаном надо было что-то решать.
В Малыково тем временем вся извелась Софья, давно уже простилась с Мишкой, а все нет вестей от них, как обещал, упросила Ефима съездить в Котловку посмотреть на дом или что осталось, может хоть соседи что расскажут. Ждали, как подсохнет земля, вязли телеги в весенней грязи, не проехать. Пригрело солнце, подул южный ветер, и через пару дней выехало семейство Потаповых в родное село Софьюшки, Яков, свекр, сопровождал, побоялся он что-то одних их отправить, хоть и не дети малые, а неспокойно было на душе. В последнюю минуту прихватила узелок заветный Софья, деньги туда были завернуты на черный день.
— Ефим, а Ефим, как думаешь, почему ни батя, ни Миша вестей не прислали? Уж не случилось ли чего? — спросила София.
— Не знаю, приедем вот, там и поймешь все, — буркнул Ефим.
Вздохнула София Петровна, не ласковый был муж, буркнет что под нос и дальше молчит, не за того выходила замуж Софья, не тот Ефим ей бусы дарил, что сейчас в телеге с ней ехал. Изменила война Ефима безвозвратно, словно другой человек вернулся. И ночью не приголубит, не обнимет, словно горе его точит изнутри, и улыбки за столько лет не видала на любимом лице. Свекровь Елизавета обеих невесток поедом сжирала, ни Катерина жена Алёши, ни Софья не родили внуков.
— Да как тут родить, если муж в постель словно на казнь идет, засыпает, только подушки голова коснется, — думала Софья.
Тем временем завиднелось с высокого пригорка родное село: храм высокий стоял, колоколом поблескивал на солнце, россыпи избушек убегали в разные стороны и Камышовка вдали блеснула быстрыми водами своими.
— А где же мельница? — почти встала в полный рост Софья в телеге.
— Ефим, батя! Мельницу не вижу! Где же она? Господи, что же это?
— Погоди, доча, сейчас разберемся, — успокоил свекр.
— Бать, не могли же ее перенести?
— Да на черта носить-то? Может что поломалось?
— Уехали батя и братья, а тут воля, захапали эти.
— Даже если захапали, не унесут же ее, батя твой правильно строил, на реке хорошей.
— Не к добру все это, душа горит у меня! В лавку заедем давай, Ефим, хочу там посмотреть, да и ближе она.
— Ладно, — буркнул Ефим.
Лавка была закрыта на большой замок.
— Поехали к дому, нечего тут смотреть, — вздохнула София.
По дороге ехал всадник, кожаная куртка его развивалась, хлопали полы куртки по бокам мужика, поравнялись телега и лошадь, посмотрели друг на друга и разъехались.
— Не местный, — подумала Софья.
— Пришлые, — подумал всадник.
Дом Казанцевых был живой: из трубы печной струился дымок, не заколочены окна и открыта калитка. Софья не была дома долгих 14 лет, оттого сейчас трепетно билось сердце. Она уже ощущала знакомый терпкий запах яблок, превших в осенней листве, и пучков трав, высушенных на чердаке. В памяти оживали звуки: смех, эхом разносящийся по комнатам. Робкие и крадущиеся шаги по скрипучим половицам, когда возвращались с гуляний на рассвете. Шепот бабушкиных сказок перед сном. Всплывали ощущения : тепло маминых рук, утирающих слезы. Отцовский взгляд из под косматых бровей, от которого сжималось сердце. Шумные потасовки с братьями, где каждый был и соперником, и лучшим другом. Возвращались ароматы свежескошенной травы в дни косовицы, смешивающийся с запахом нагретой солнцем древесины. Звон бубенцов в упряжке Буянки на катаниях в Масленицу. Тайные тропинки в лесу, ведущие к большим полянам с ягодой. Вспоминался вкус парного молока, выпитого прямо из подойника, с пенкой молочной на губах. И снова и снова оживали картины : вечерние посиделки у печи, когда треск поленьев убаюкивал и наполнял дом теплом долгими зимними вечерами. Ощущение безграничной свободы, когда носились по полям, не чувствуя усталости, даже после трудного дня. Ощущение прохлады росы под босыми ногами на рассвете. Вкус спелой земляники, собранной в ладошку. Шелест листьев, рассказывающий свои вековые истории. Голоса скворцов, наполняющие деревню каждый апрель. Запах сена, сложенного в стога. Отцовские руки, учившие держать косу и серп. Треск и жар поленьев большого костра, через который, смеясь, все прыгали на Ивана Купалу. Мамины песни, звучащие во время работы в огороде. В ночной тишине сеновала, когда воздух был пропитан ароматом свежего сена с полей, Мишка доверял свои самые сокровенные секреты. Под одеялом, среди острых стеблей и темноты, они делились тем, что хранилось глубоко внутри.
Взгляд Софии был прикован к родному дому. Она любовалась окнами с изящными резными наличниками и жизнерадостными желтыми занавесками. Широкие ворота хранили воспоминания: вечерами здесь встречали любимых коней Ветерка и Буянку, а по утрам, под дружное «Мууу!», выпроваживали стадо – Зорек, Красавок, Ночек и Белянок.
Дом, родной дом. Почти бегом бросилась Софья с телеги, и рванула по протоптанной дороге к широкому крыльцу.
— Мама! Батя!! — крикнула Софьюшка.
— Батюшки-светы! — вскинулась Пелагея.
Почти на пороге встретились мать и дочь, обнялись, расцеловались и заплакали обе.
— Мама, вы не уехали! А я все ждала вестей от вас, все нет, извелась вся.
— Не успели мы, доча, — ответил Пётр.
Тишина повисла в доме, словно окаменели все разом.
— Раскулачили? — спросил Яков, по тишине понял все.
— Да, сват, — вздохнул Пётр, — и не только.
Все узнает чуть позже Софья, как горела мельница, как убили Григория, как арестовали Степана, как забрали практически все не жалея. Как ютится две недели большая семья, и если бы не Макар, тайком передающий им еду, голодали бы. Плакали женщины вспоминая, курили мужики и вздыхали, ничего не понимали дети и таились на печи от страха.
— Бать, приехал этот! — в дом вбежал Егор.
— Кто? — не выдержала Софья тишину.
— Уполномоченный, два дня как уехал, ждать устал решения, сам поехал, явится сейчас, может вам уехать, доча? — спросил Пётр. — Под руку не попадайтесь.
— А в гости заехать — это что преступление? — спросила Софа.
— Мы же враги! А вдруг ты нам что передала, уезжайте Софушка! — вскрикнул Михаил.
Встали Ефим и Яков, потянулись к выходу. Разрывалось сердце Софушки, разлеталась душа на части, с одной стороны, родители стояли, с другой, муж тянул руку.
— Мама! — бросилась дочь в объятия. — Батя! Мишка, Илюшенька, Марья! Да когда же мы свидимся-то теперь?
Заплакала Настя, к матери бросилась, оглянулась Софья, замерла на мгновение.
— Маша, да куда же ты ее в лишение, она же маленькая совсем!
— А куда Софья? С нами и поедет, все так.
— Отдай ее мне! Я ее сберегу! Голодать не будет, лишений знать, я любить ее буду, словно мать, защищать ее буду ото всех бед!!!
— Ты что! Не отдам! — схватила Настю на руки Марья.
— Подумай, что ждет ее в дороге! В тайгу два месяца в пути, голодом уморят, я ее сохраню, сберегу, Марья!!!
— Не отдам! Ты сошла с ума, раз такое просишь? Как отдать могу свое дитя?!
— А что тут происходит? — спросил Хвыщев, войдя в дом неожиданно. — А вы кто?
— Да гости мы, проездом, не знали что... вот так получилось здесь, уезжаем мы, — ответил Яков, потянув за руку Софью.
— Ну прощайтесь тогда навсегда, решение по Казанцевым принято, едут они завтра с утра на станцию, а там поезд и ту-туу, — противно завыл Хвыщев, ухмыляясь.
Подогнулись ноги у Пелагеи, еле сесть успела на лавку.
— А на станцию как? — спросил Яков. — Далече так-то.
— Пешком, как еще, не бояре какие, в бричках возить, — снова ухмылялся Хвыщев.
— Вы, уважаемый, видно не в курсе о приказе Сталина, вам напомнить? — снова влез Потапов.
Внимательно посмотрел уполномоченный на гостя незваного, оценил одежду, сапоги начищенные.
«Это кто же такой?» — подумал комиссар.
— Ну, напомни, — брякнул вслух и осекся уполномоченный, уже жалея.
— Раскулаченные не идут на станцию пешком, если станция находится далеко, всех их везут на телегах вместе с детьми, одеждой, инвентарем, который понадобится на новом месте, пилы, топоры, лопаты, какая-никакая кухонная утварь, еды на две недели вперед, ты обязан дать с собой, да, кулаки — враги народа, но эти же кулаки едут валить лес и строить новые колхозы, поселения, осваивать новые земли. Туда, куда они приедут, нужна здоровая рабочая сила, а не голодные и умирающие люди.
— Не знаю, не было такого, никаких приказов не видел! — взвизгнул Хвыщев.
— Тогда я очень сомневаюсь в какой бы то ни было власти, данной тебе, приказ ОГПУ был издан год назад.
— Кто ты? — опешил Хвыщев.
— Я тот, кто тебя уничтожит, если ты не сделаешь согласно приказу, — тихо и медленно, практически по слогам сказал Потапов.
Блефовал Потапов и очень рисковал, понял он, что перед ним мелкий жук, а не большая саранча, сжирающая все на своем пути, да и деньги не даром были даны, многое знал Яков от такого же комиссара, которому взятку давал, и сейчас эти знания ему очень пригодились, не станет этот Хвыщев запросы делать и разбираться, сделает как миленький правильно и сейчас.
— Кони, что были забраны в колхоз вместе с телегами, подводами, хомутами и прочим, завтра будут запряжены и стоять вот тут, погрузишь семью и отправишь на станцию, там посадишь на поезд, а телеги обратно вернутся, ничего ты не теряешь, только правильно сделаешь, а не сделаешь... За ними следом поедешь! Теперь насчет Степана?
— А что Степан? Он тоже завтра едет, только не на станцию, а в город, там его суд ждет, или на его счет тоже приказ?
— Вот скажи мне, что ты написал про него? Что ему десять лет теперь светит? И можно ли это исправить сейчас?
— Правду написал, он против совецкой власти пошел, ружье отнял, ударил, за это расстрелять мало!
— А вы Григория убили! Вас не расстрелять за это?
— Он тоже был бы арестован, если бы выжил, он тоже руку на власть поднял!
— Эка какие вы нежные, как барышни кисейные, руку на вас поднять нельзя, сразу жаловаться бежите, тьфу, не мужики совсем, маманьке своей еще пожалуйся, что тебя родимого заобижали тута! — свирепел от непроходимой тупости комиссара Потапов.
Замолчал Хвыщев, обидные слова переваривал, взвешивал и думал, чтобы сказать такого этому гостю, уж больно храбрый такой, говорит все что вздумалось, неужто сила за ним стоит несусветная.
— Ты давай успокойся, — начал осторожно Хвыщев, — у меня приказ, если не буду действовать, то за ними поеду, а я не желаю! Ладно, будут подводы, телеги, пропитание дам, раз приказ есть, значит, так и сделаю.
— Одежду верни, изверг! На черта тебе мои юбки и панталоны! — вскрикнула Пелагея.
— Что? Какие еще панталоны? — не понял Яков.
— Они все выгребли! У Кузнецова опись есть на нескольких листах, там юбок больше двадцати в переписи, зачем тебе юбки? Шаль верни, косоворотки и тулупчики! Дети босые, даже лапти забрали! — заголосили бабы семьи Казанцевых.
— Не положено столько вещей! — снова взвизгнул Хвыщев.
— Ты нас посчитай! У каждого человека должна быть одежда, сами говорите сменное белье должно быть, где это всё? Кузнецова Дунька уже носит? Себе все гребете? Зачем колхозу мое исподнее? Чем может помочь колхозу юбка, а? — закричала Марья.
Покраснел комиссар, заалели уши, как про исподнее услышал.
— Сейчас разберемся, эй, малец, позови сюда председателя! — обратился Хвыщев к Егору.
Егор глянул на отца, Михаил кивнул, и Егорка бросился со всех ног к дому председателя.
Практически все вернули Казанцевым, не досчитались шалей дорогих из козьего пуха, хороших тулупов, свадебного платья Марьи и сапог с валенками.
— Тулупы и сапоги пойдут в колхоз, их носить будут скотники и рабочие, — ответил Санька, — у них одеть нечего, а работать будут, вот и носить им.
— А свадебное платье тоже в поле кто оденет? Косить в нем будут? — ухмыльнулась Марья.
— Не рядись, Марья, за платье! Буржуйское оно! — вскрикнул Кузнецов.
— Ха! Буржуйское, говоришь, так где же оно? Кто носить его станет, и не стыдно вам? Сожгите при народе тогда!
— Сожгем, не переживай, — нервно ответил Санька, сглотнув слюну, платье это он уже продал в соседнюю деревню сразу после описи, уж больно дорогой материал, богатая вышивка мозг затуманила, не удержался Санька искушению, продал и деньги припрятал, даже Дуня не знает где.
— Дайте с мужем увидаться, сынок его плачет по отцу, — тихо сказала Любаша.
— Отпусти до рассвета домой, столько лет не увидимся, — просил Пётр.
— Не положено! — крикнул Хвыщев и вышел из дома.
Поспешно за ним вышли Софья и Яков.
— Что ты хочешь? — спросила смело Софа.
— Не понял? — изумился комиссар.
— Что хочешь за Стёпку? Коня может? Или??? — торговалась Софья.
— А что коня можете мне дать? — ухмыльнулся уполномоченный.
— Можем и не только, — с нажимом ответил Яков, — отпусти парня, уничтожь всё, не было ничего, дам столько, что три коня купишь.
Зачесалось в голове немытой комиссара, словно табун вшей пробежал, покрылся весь пóтом, боялся взять, но больше боялся не взять.
«Что же делать?» — думал комиссар.
— Власть твоя что может тебе дать? По плечу похлопать и сказать: «Молодец!» Орден дать? Так сытым не будешь с ним, ну что? Жена есть, или малые? Дом куплю для них, ну?!
— Погоди, как назад свернуть? Я же доложил все!
— А ты скажи, обшибся я, набрехали мне, вот разобрался, и не было ничего.
— Не могу я так, получается, дурак я.
— Дурак будешь, если не возьмешь! Я другому предложу, освободят Степана, а ты с голым задом останешься.
Задергался Александр Иванович, занервничал в ужасе, что упускает выгоду. Понял это Потапов и давил, давил.
— Ну? У меня в суде свояк сидит, я ему дам, он Стёпу освободит, а тебя за вранье осудить могут, все против тебя обернется, — врал напропалую Яков.
— Ты что! — в ужасе вытаращился Хвыщев.
— А что? Если Стёпа не виноват, кто тогда? Ты получается.
— Ладно, давай, согласен я.
— Пиши бумаги сейчас, я с ними в суд поеду.
— Что же писать-то?
— Как что? Не виноват Степан, разобрались мы, не бил он никого и ружье не отымал!
— А кто отымал тогда?
— Григорий Багрянцев, вот кто, а он уже умер, его не осудить теперича, куча-мала там была, вот и не поняли, кто точно ударил.
— Так Игнат-то что, ему морду всю разворотил Степан.
— С Игнатом реши сам, поделись.
— Пошли писать в сельсовет, — сдался окончательно Хвыщев.
Уехал Яков через час в город с заветными бумагами, в них признание было, что ошибся Игнат, кается и просит не судить невиновного Степана. Написал и Хвыщев, что Степан поедет как сын кулака в изгнание завтра по утру. Все женщины семьи Казанцевых как одна упали на колени и не вставали, молились несколько часов об освобождении Стёпки. Ночь прошла, не возвращался Яков, нервничал Ефим, и страдала вся семья от неизвестности. Ранним утром подъехали подводы, начали грузиться Казанцевы, поминутно оглядываясь на дорогу, не едет ли Яков. Хвыщев сходил с ума, не зная, что делать со Степаном, оттого орал и бесился.
— Где он? Где??? — не вытерпел Хвыщев, подошел к Петру.
— Сами ждем! Ты же видишь, сын его тут и невестка, все глаза проглядели, он же коня взял, а они с телегой стоят.
— А мне что со Степаном делать? Я же не знаю, освободили его или нет, и денег за помощь он мне не дал!
— Вези его в город, как и хотел, может ждет он там нас всех.
— Думаешь? Ладно поехали.
— Кузнецов! Филатовы где? Ты им телегу давал, нет? — крикнул председателю Хвыщев.
— Давал, конечно! Сейчас Борьку пошлю поторопить их.
Закончились сборы, расселись бабы с детьми в телеги, мужики пошли рядом. Хвыщев сел на коня и поехал во главе обоза, другие всадники ехали по сторонам, и один был замыкающий. Вздыхал Пётр, глядя на это все. Стёпа ехал в последней телеге вместе с инвентарем и узлами, оглядывалась Любанька на него, не дали им обняться. На выезде из Котловки оглянулась Марья на родимый дом, потекли слезы горькие, вздохнула и запела песню.
Потеряла я колечко,
Потеряла я любовь,
Да любовь, наверно,
Потеряла я любовь.
Как по этому колечку
Буду плакать день и ночь,
День и ночь, наверно,
Буду плакать день и ночь.
Где девался тот цветочек,
Что долины украшал,
крашал, наверно,
Что долины украшал?
Где тот миленький дружочек,
Что словами улещал.
Улещал, наверно,
Что словами улещал?
Улестил меня словами,
Сам уехал далеко,
Далеко, наверно,
Сам уехал далеко.
Сам уехал, меня бросил
И малютку на руках,
На руках, наверно,
И малютку на руках.
Как взгляну я на малютку
Слезой горькой обольюсь,
Обольюсь, наверно,
Слезой горькой обольюсь.
Чрез тебя ли, мой дружочек,
Пойду в речку утоплюсь,
Утоплюсь, наверно,
Пойду в речку утоплюсь.
Долго русою косою
Колыхалась по волнам,
По волнам, наверно,
Колыхалась по волнам.
Правой рученькой махала,
Прощай, милый мой, прощай,
Милый мой, наверно,
Прощай, милый мой, прощай!
P.S. Приветствую мои читатели ! Эта глава была последней , которая выходит на Дзен . Продолжение можете прочитать здесь , к сожалению рассказ не нашел отклика , статистика совсем неутешительна . Главы , которые были опубликованы здесь , имеют такую же нумерацию , вы можете просто пролистать , и продолжить читать с того места , где остановились . Всем спасибо !