Осенний дождь зарядил еще со среды. Мелкий, холодный и до одури монотонный, он безжалостно срывал последние пожелтевшие листья с кривых берез, окаймлявших въезд в деревню Черная Падь. Дорогу развезло так, что старая «Нива» увязала в густой черной грязи чуть ли не по самые оси, натужно ревя мотором. За рулем сидел Михаил — сорокалетний мужчина с уставшим лицом, резкими морщинами у губ и густой, рано поседевшей щетиной. Журналист из столицы, он искал здесь, в глухой сибирской тайге, абсолютной тишины для работы над новой книгой. На нем была потертая кожаная куртка и плотный свитер крупной вязки, который не спасал от промозглой сырости, проникавшей сквозь щели кузова.
Деревня встретила его глухим молчанием. Большинство изб покосились, их окна глядели на улицу пустыми, подслеповатыми глазницами. И лишь на самом краю, у кромки чернеющего елового леса, стоял крепкий сруб, выделявшийся свежей крышей. Дом, который он снял на полгода вперед. Михаил заглушил мотор. Тишина обрушилась на него мгновенно, лишь крупные капли дождя барабанили по металлу. Он вышел из машины, глубоко вдохнув воздух, пахнущий прелой листвой, сырой землей и чем-то сладковатым, напоминающим запах засушенных луговых трав.
— Не местный, сразу видать, — раздался скрипучий голос из-за забора соседнего участка. Михаил вздрогнул от неожиданности. У невысокого подгнившего штакетника стояла пожилая женщина. Лицо ее было испещрено глубокими, как русла высохших рек, морщинами. Выцветшие серые глаза смотрели цепко, не мигая. На плечи был наброшен старый полиэтиленовый дождевик, из-под которого виднелся полинявший цветастый платок.
— Здравствуйте, — вежливо кивнул Михаил. — Я ваш новый сосед, Михаил. А вы, должно быть, баба Нюра? Про вас говорил хозяин.
Старуха медленно кивнула, не сводя с него тяжелого взгляда.
— Заходи, коли приехал. Только зря ты этот дом выбрал, парень. Ой, зря.
— Почему же? — Михаил подошел, забирая связку ключей. — Крепкий сруб, лес рядом. То, что нужно для работы.
— Да только в лес наш по вечерам не ходи, — эхом отозвалась старуха. — И окна на ночь ставнями закрывай покрепче. Тот, кто до тебя жил, тоже городской был. А через месяц сбежал так, что вещи оставил. Седой стал, как лунь.
Михаил снисходительно улыбнулся. Он обожал фольклор, но верил фактам.
— Спасибо за совет. Но я привидений не боюсь. У меня дедлайны по книге горят, это куда страшнее любых духов.
Старуха лишь поджала тонкие губы и молча побрела к своему крыльцу.
Дом внутри оказался уютным. Просторная комната с большой русской печью, массивный дубовый стол, покрытый слоем пыли, и абсолютная, звенящая тишина. Михаил растопил печь, разобрал вещи и сел к мутному окну. Сумерки сгущались стремительно. Дождь усилился, превратившись в серую стену. Ветер завывал в трубе, поразительно похоже на скулеж животного.
К полуночи Михаил уснул прямо за столом. Разбудил его резкий звук. Он открыл глаза — в доме темно, лишь угли в печи едва светились. Звук повторился. Четкий, размеренный, глухой стук. Три удара. Пауза. Еще три удара. Михаил напряженно прислушался. Стук шел снизу, из старого подпола.
— Крысы? — хрипло пробормотал он. — Или доски осели.
Журналист взял мощный фонарик и подошел к тяжелой крышке подпола, встроенной в пол рядом с печью. Снова стук. Тук. Тук. Тук. Стучали так, словно били костяшками по дереву снизу вверх. Прагматик внутри него недовольно нахмурился. Он уверенно потянул за ледяное железное кольцо. Крышка с режущим скрипом поддалась, открывая зев черной квадратной ямы, откуда пахнуло погребным холодом и тем удушливым запахом сухих трав.
Михаил направил луч света вниз. Полусгнившие мешки с картошкой, пыльные полки с пустыми банками.
— Эй? — неуверенно позвал он. — Есть там кто? Это частная собственность!
Ответом стала непроницаемая тишина. Но как только Михаил потянулся, чтобы опустить крышку обратно, из темноты подвала раздался тихий, еле слышный, но абсолютно отчетливый женский голос:
— Зачем ты открыл дверь?
От леденящей неожиданности Михаил онемел и выпустил дерево из рук. Крышка захлопнулась, поднимая облачко пыли. Мужчина отшатнулся к стене. Голос был человеческим, молодым и неестественно спокойным. Не успел он перевести дух, как в окно со стороны леса кто-то с неимоверной силой ударил открытой ладонью. Стекло жалобно звякнуло. Михаил резко обернулся, вскидывая фонарь. За залитым потоками дождя стеклом ничего не было, кроме веток. Но на самом окне, с внешней стороны, медленно сползали вниз капли воды, очерчивая контур огромного отпечатка человеческой ладони. Причем у нее было шесть длинных растопыренных пальцев…
Михаил стоял посреди комнаты, не смея пошевелиться. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах глухим набатом. За окном хлестал дождь, ветер рвал ветки старой ели, бросая их на стеклянную гладь. Шестипалый отпечаток уже смыло потоками воды, но его образ намертво впечатался в сознание журналиста.
— Разыгралось воображение, — прошептал он пересохшими губами. — Просто игра теней и усталость от дороги. А под полом… обычный сквозняк.
Но рациональный ум отказывался верить в эти жалкие оправдания. Михаил схватил со стола массивную металлическую кочергу и медленно подошел к входной двери. Замок был нетронут, тяжелый засов надежно сидел в пазах. Никто не входил и не выходил.
Ночь прошла в полудреме. Он сидел в жестком кресле, не выпуская кочергу из рук и не сводя глаз с крышки подпола. Лишь под утро, когда бледный, болезненный свет осеннего рассвета начал пробиваться сквозь тучи, он провалился в тяжелый, изматывающий сон.
Утро выдалось промозглым. Туман густым молочным киселем висел над Черной Падью. Он скрывал покосившиеся заборы и обволакивал стволы деревьев, превращая их в призрачные, вытянутые силуэты. Воздух был настолько влажным, что казалось, его можно пить. Михаил умылся ледяной водой из жестяного умывальника и, накинув куртку, вышел на крыльцо. Ему жизненно необходим был крепкий кофе и разговор с живым человеком. Баба Нюра уже копошилась во дворе. Несмотря на пронизывающий холод, она была одета все в тот же тонкий платок и старую застиранную телогрейку. Она бросала зерно немногочисленным курам, но, едва завидев Михаила, замерла.
— Живой, — констатировала она без тени удивления, ее сухие губы едва заметно дрогнули. — И даже не поседел. Но это только первая ночь, городской.
— Доброе утро, Анна… извините, не знаю вашего отчества, — Михаил подошел к гнилому штакетнику. Лицо его было серым от недосыпа. — Скажите, а кто жил в этом доме до меня? Вы вчера упоминали какого-то мужчину.
Старуха отряхнула руки и подошла ближе. Ее выцветшие глаза, в которых отражалось серое небо, смотрели с пронзительной, ледяной тревогой.
— Сергуня его звали. Год назад приехал. Тоже все байки наши местные собирал, с диктофоном своим бегал по лесам, расспрашивал. Хороший парень был, улыбчивый. Только через месяц стал сам с собой разговаривать. А потом… — она воровато оглянулась на кромку леса и перешла на шепот. — Стал он на окна ставни прибивать глухие. И все твердил мне: «Он заберет меня. У него шесть пальцев, баб Нюр, шесть!».
Мороз пробежал по спине Михаила, оставив липкий след.
— Шесть пальцев? — хрипло переспросил он, вспомнив ночной отпечаток на стекле.
— Да. У Хозяина Пади. Старые люди баяли, что живет в чаще сущность древняя. Не человек и не зверь. Охраняет темное капище. Тех, кто его покой тревожит, он сначала пугает, а потом… в лес уводит. Навсегда.
Михаил нервно сглотнул, но попытался взять себя в руки. Журналистская хватка начала брать верх над первобытным страхом.
— А куда делся этот Сергей?
— Сбежал, — пожала плечами старуха. — В чем был, в том и сбежал. Глубокой ночью. Машину тут бросил, только через неделю за ней брат его приехал из района. Сказал, Сергуню в лечебницу забрали. Умом тронулся окончательно. Жди, говорит, чудищ из-под земли.
Вернувшись в дом, Михаил не мог найти себе места. Слова старухи до черточки совпали с ночным кошмаром. Если этот Сергей жил здесь целый месяц и что-то расследовал, он просто обязан был оставить записи. Журналист принялся методично обыскивать сруб. Он перебрал полки, проверил все ящики рассохшегося комода, простучал половицы — пусто. Наконец, его взгляд упал на массивную русскую печь. За ней, у самой стены, виднелась неглубокая темная ниша, заваленная старым тряпьем и дровами. Михаил включил фонарик и протиснулся туда, измазавшись в саже. Под грудой ветоши, в полиэтиленовом пакете, лежал потертый блокнот в толстой кожаной обложке.
Едва он открыл его, на пол выскользнула фотография. На ней был изображен тот самый еловый лес за домом, снятый в сумерках. Но среди деревьев неподвижно стояла высокая, неестественно худая фигура. Черты лица были скрыты мраком, но в глаза бросалось одно: непропорционально длинная, бледная рука, свисающая ниже колен. На ней четко просматривались шесть искривленных пальцев. Михаил перевернул снимок. На обратной стороне неровным, дрожащим почерком, красным маркером было выведено: «Она в подполе. Не спускайся к ней, иначе Он придет за тобой».
В этот момент в доме оглушительно хлопнула плохо запертая форточка, впустив порыв ледяного ветра, и массивная крышка подпола… с протяжным скрипом медленно поползла вверх. Железное кольцо лязгнуло, ударившись о деревянный край, и тяжелая крышка подпола с глухим стуком откинулась назад. Из темного зева вырвался спертый, ледяной воздух, пахнущий сырой землей и гниющими корнями. Михаил отшатнулся так резко, что сбил табуретку. В руках он судорожно сжимал холодный металл кочерги, а сердце билось где-то в горле. Луч фонарика, брошенного на пол, освещал лишь край пыльной лестницы, уходящей во мрак.
— Помоги мне… — раздался снизу тот самый женский голос. На этот раз он звучал громче, отчетливее, пропитанный первобытной тоской. — Он близко. Он уже чует твой страх.
Михаил сглотнул вязкую слюну. Его журналистский скептицизм трещал по швам, уступая место животному ужасу, но упрямство заставило сделать шаг вперед.
— Кто ты такая? — крикнул он в темноту, стараясь придать голосу твердость. — Выходи на свет! Или я сейчас заколочу этот люк гвоздями!
Ответом послужил тихий, шелестящий смех, от которого волосы на затылке встали дыбом.
— Свет мне больше не нужен, Миша. А тебе он не поможет. Я спустилась сюда, чтобы спрятаться от Хозяина Пади, но подвал — это не укрытие. Это ловушка. Деревня кормит его нами. Читай дневник, Миша. Читай, пока не стемнело.
В это мгновение дом содрогнулся. Снаружи поднялся шквалистый ветер. Он с яростью обрушился на бревенчатые стены, завывая в дымоходе тысячами голосов. Старая ель за окном царапала стекло своими корявыми ветвями, словно пытаясь прорваться внутрь. Небо над Черной Падью резко потемнело, свинцовые тучи окончательно сожрали жалкие остатки дневного света. Хлынул ливень, хлесткий и злой. Михаил бросился к люку, с нечеловеческим усилием захлопнул тяжелую крышку и, тяжело дыша, придвинул на нее массивный дубовый стол. Ноги дрожали. Он поднял с пола оброненный дневник Сергея и рухнул в кресло поближе к печи. Дрожащими руками он перевернул первую страницу. Почерк предшественника был дерганым, чернила местами расплылись от воды или слез.
«День пятый. Они все знают, — гласила первая запись. — Старуха Нюра, дед Степан, все остальные… Их тут всего человек десять осталось. Они не просто живут на краю леса. Они — сторожа. Капище в чаще требует новой крови каждую осень. Если они не отдадут чужака, Хозяин заберет их самих. Я нашел списки в заброшенной сельской библиотеке. За последние двадцать лет здесь пропало восемнадцать приезжих. Охотники, геологи, заплутавшие туристы…»
Михаил перевернул еще несколько страниц, пробегая глазами путанные абзацы об огромных следах вокруг дома и жутких тенях в тумане.
«День шестнадцатый. Я слышу ее голос. Девушка по имени Аня. Она приехала сюда снимать фильм о сибирских шаманах за месяц до меня. Теперь она плачет под полом. Она говорит, что корни деревьев проросли сквозь фундамент и оплели ее, утаскивая все глубже к капищу. Я пытался открыть люк, но земля там пульсирует, как живое сердце. Я не могу ей помочь. У него шесть пальцев… Он приходил ночью и стучал в окно. Он ждет, когда я сам выйду.»
Михаил оторвал взгляд от блокнота. В доме стало невыносимо холодно. Печь давно остыла, но растапливать ее не было сил. Осознание ситуации накрыло его удушливой волной. Баба Нюра не предупреждала его. Она проверяла, насколько он готов. Она оценивала жертву. Вдруг сквозь шум дождя и завывание ветра пробился новый звук. На крыльце кто-то тяжело топтался. Доски громко скрипели под чьим-то невероятным весом. Затем последовал стук во входную дверь. Не костяшками пальцев. Стучали чем-то массивным, с чавкающим, влажным звуком, словно в дверь била огромная ладонь, покрытая жидкой грязью и болотной слизью.
— Миша, открой! — раздался из-за двери скрипучий, надтреснутый голос бабы Нюры. Но интонация была совершенно другой — властной, глубокой и угрожающей. — Открой, городской. Пора знакомиться с соседями. Хватит тебе в четырех стенах сидеть. Выходи, Хозяин заждался.
Михаил отшатнулся от двери, словно от раскаленной печи. Влажные, чавкающие удары сотрясали толстые дубовые доски, заставляя массивную железную щеколду жалобно звенеть в пазах.
— Уходите! — крикнул журналист сорвавшимся голосом, покрепче перехватывая увесистую металлическую кочергу. — Я сейчас вызову полицию! У меня ружье!
На крыльце повисла тяжелая, неестественная пауза, сквозь которую пробивался лишь шум безжалостного осеннего ливня. Затем раздался смех. Смеялась баба Нюра, но звук был булькающим, хриплым, будто ее легкие до краев наполнились болотной водой.
— Не ври, писака, — мягко, почти ласково пропела старуха. — Нет у тебя связи. И ружья нет. У Сергуни вот была двустволка… Думаешь, помогло? Железо против леса бессильно. Открой по-хорошему. Земля голодна.
Михаил на цыпочках подкрался к ближайшему окну и осторожно, краем глаза, выглянул в щель между занавесками. Очередная вспышка молнии на мгновение разорвала тьму, залив двор мертвенно-бледным светом. Журналист поперхнулся воздухом и замер. Под проливным дождем, по щиколотку в вязкой черной грязи, стояла вся деревня. Баба Нюра, мрачный старик с густой седой бородой — видимо, тот самый дед Степан, и еще несколько сутулых фигур. Они стояли правильным полукругом, абсолютно неподвижно, не пытаясь укрыться от хлещущих струй ледяной воды. Их лица были бледными, а головы синхронно повернуты к дому.
Но страшнее всего было то, что находилось за их спинами. Там, где начиналась кромка раскачивающихся на ветру елей, возвышалась Тень. Она была как минимум трехметрового роста, неестественно худая, с вытянутым узким туловищем и длинными, свисающими почти до самой земли руками. Тварь не двигалась, сливаясь со стволами старых деревьев, но Михаил физически ощутил на себе ее тяжелый, давящий, совершенно нечеловеческий взгляд.
В этот момент внутри дома раздался глухой скрежет. Журналист резко обернулся. Тяжелый дубовый стол, которым он забаррикадировал крышку подпола, мелко задрожал. Бум. От глухого удара снизу массивная столешница подпрыгнула на пару сантиметров. Кто-то — или что-то — обладал внизу колоссальной, сверхъестественной силой. Из щелей между половицами вновь пополз тот самый удушливый, сладковатый запах гниющих трав и сырой потревоженной земли. Голос Ани, еще недавно умолявшей о помощи, кардинально изменился. Теперь из-под земли доносилось ритмичное, монотонное бормотание на неизвестном, гортанном языке. Оно звучало, как шелест сухих листьев и треск ломающихся веток, сплетаясь в гипнотическую песню.
— Ну уж нет, — процедил Михаил сквозь зубы, сбрасывая оцепенение.
Он бросился к тяжелому комоду и с нечеловеческим усилием толкнул его в сторону двери. Рассохшееся дерево истошно заскрипело по полу. Он придвинул комод вплотную к засовам, укрепив баррикаду. Затем схватил со стола дневник Сергея, бережно засунул его за пазуху плотной куртки и нащупал в кармане холодные ключи от машины.
Его старенькая «Нива» стояла всего в десяти метрах от заднего крыльца. Если выбить небольшое кухонное окно, выходящее на глухую стену сарая, можно попытаться проскользнуть к спасительному автомобилю незамеченным.
Очередной порыв ветра с яростным воем ударил в крышу, сорвав с нее громыхающий лист старого шифера. И ровно в этот момент верхняя дверная петля входной двери с оглушительным треском лопнула. Тяжелая дубовая створка зловеще накренилась внутрь.
В образовавшуюся широкую щель между косяком и деревом плавно просунулась рука.
Михаил закричал, стремительно пятясь назад. Это была не человеческая рука. Бледная, поросшая местами жестким темным мхом кисть была размером с хорошую совковую лопату. Длинные, узловатые пальцы — ровно шесть штук — увенчанные загнутыми черными когтями, вцепились в дверной массив и с легкостью, словно разрывая влажный картон, начали отламывать тяжелые доски.
— Он пришел забрать свое, — раздался из расширяющейся щели подпола ликующий шепот Ани.
Баррикадный стол с грохотом рухнул набок, и крышка подземелья со скрипом отлетела в сторону, открывая колодец непроглядной, пульсирующей тьмы…
Громкий, сухой треск разорвал симфонию шторма. Толстые дубовые доски входной двери разлетелись в щепки под напором чудовищной силы. Михаил не стал дожидаться, пока Хозяин Пади просунет в щель вторую руку. Инстинкт самосохранения, спавший до этого под толстым слоем городского рационализма, взревел сиреной.
Журналист круто развернулся и бросился к кухне. Краем глаза он уловил движение у открытого подпола. Из кромешной темноты зияющей ямы тянулись бледные, извивающиеся отростки. Сначала они показались ему белесыми змеями, но в тусклом свете вспыхнувшей молнии он понял: это были корни. Толстые, пульсирующие, они оплетали чьи-то женские пальцы, тянущиеся к краю половиц.
— Останься, Миша… Нам здесь так спокойно… — прошелестел многоголосый шепот из-под пола, но Михаил уже вбежал на тесную кухню, захлопнув за собой хлипкую фанерную дверцу.
Он схватил с плиты тяжелую чугунную сковородку и с размаху ударил по небольшому окну, выходящему на задний двор. Стекло со звоном брызнуло во все стороны. Не обращая внимания на острые осколки, торчащие из рамы, мужчина вскочил на подоконник и рыбкой нырнул наружу.
Приземление было жестким. Михаил рухнул прямо в ледяную, вязкую жижу раскисшего двора, больно ударившись плечом. Осенний ливень мгновенно промочил его насквозь. Холод сковал мышцы, но адреналин гнал вперед. Поднявшись на четвереньки, журналист рванул к спасительному силуэту старой «Нивы», стоявшей всего в десятке метров.
Достав ключи непослушными, трясущимися руками, он с трудом попал в замочную скважину. В тот момент, когда он распахнул дверцу машины, за его спиной в доме раздался грохот обрушающейся стены. Фанерная перегородка кухни не выдержала удара Того, кто вошел внутрь.
Михаил запрыгнул в салон, захлопнул дверь и вдавил кнопку блокировки замков. Дрожащими пальцами он вставил ключ в замок зажигания и повернул.
Стартер натужно завыл: вз-вз-вз… Двигатель кашлянул, но не завелся.
— Давай же, старушка, ну пожалуйста! — в отчаянии закричал Михаил, с силой ударив по рулю.
Он повернул ключ во второй раз. Вз-вз… Вр-р-рум! Мотор оглушительно зарычал, выбросив облако сизого дыма. Журналист тут же щелкнул тумблером фар. Два снопа желтоватого света прорезали плотную стену дождя.
То, что он увидел, заставило кровь застыть в жилах.
Прямо перед капотом, загораживая выезд со двора на грунтовую дорогу, стояли жители деревни. Баба Нюра стояла впереди всех. В свете фар ее выцветшие глаза казались абсолютно белыми, пустыми, как у слепой. Она медленно подняла сухую, костлявую руку и указала длинным пальцем прямо на Михаила.
А в зеркале заднего вида метнулась исполинская тень. Существо, выбравшееся из разрушенного дома, надвигалось на машину. Оно двигалось неестественными, ломаными рывками, перебирая невообразимо длинными конечностями по грязи, словно гигантский паук.
— К черту, — прорычал сквозь зубы Михаил. — Я не останусь в вашей чертовой Пади.
Вдавив педаль газа в пол, он бросил сцепление. «Нива» взревела, колеса бешено прокрутились на месте, разбрасывая комья черной земли, и машина мощным рывком сорвалась с места.
Михаил направил капот прямо на шеренгу жителей. Он был уверен, что они отпрыгнут. Но они стояли неподвижно, как манекены. В последнюю секунду дрогнула рука самого Михаила — он резко вывернул руль вправо. Машина с хрустом протаранила гнилой штакетник, едва не задев бабу Нюру, снесла какой-то столб и, подпрыгнув на ухабе, вылетела на разбитую деревенскую дорогу, ведущую к трассе.
Деревья замелькали по бокам по обе стороны дороги, сливаясь в сплошной черный коридор. Дворники отчаянно метались по стеклу, пытаясь справиться со стеной воды. Журналист часто дышал, судорожно сжимая руль побелевшими пальцами.
— Ушел… Выбрался… — лихорадочно шептал он, бросая взгляд в темноту за задним стеклом. Там никого не было. Только лес и дождь.
Но внезапно раздался чудовищный удар.
Крыша «Нивы» с оглушительным скрежетом прогнулась внутрь, прямо над головой Михаила, едва не достав до его макушки. Машину повело юзом. Металл заскрипел под невероятной тяжестью.
А затем сверху, по лобовому стеклу, медленно сползла огромная, бледная рука с шестью когтистыми пальцами и крепко вцепилась в дворник, останавливая его на месте…
Мокрое лобовое стекло жалобно хрустнуло, покрывшись густой паутиной трещин. Длинные узловатые пальцы с невероятной силой оторвали железный поводок дворника и отшвырнули его во тьму. Михаил инстинктивно вжал голову в плечи.
В следующее мгновение над капотом нависла фигура Хозяина Пади. В неровном свете прыгающих фар журналист впервые увидел лицо существа. Оно не было человеческим. Это была жуткая маска, сотканная из гнилого дерева, высохших корней и болотной тины. Там, где у людей должны быть глаза, зияли две угольно-черные впадины, в которых пульсировал тусклый, мертвенно-зеленый свет. Существо открыло пасть, издав звук, похожий на скрежет двух старых жерновов, и занесло вторую шестипалую конечность для удара.
— Ну уж нет! — в отчаянии заорал Михаил.
Забыв про тормоза, он вдавил педаль газа до упора и резко выкрутил руль вправо, направляя летящую на огромной скорости «Ниву» прямо в густую стену деревьев.
Машину швырнуло на обочину. Раздался оглушительный грохот сминаемого металла. Капот врезался в необхватный ствол вековой ели. От страшного удара машину развернуло. Хозяин Пади не удержался: с пронзительным воем, полным ярости и боли, тварь сорвалась с крыши и отлетела куда-то в колючие кустарники.
В салоне запахло бензином и гарью. Михаил ударился лбом о руль, и по его лицу потекла горячая струйка крови. В ушах стоял непрерывный звон. Фары погасли, двигатель издал последний натужный сип и заглох. Журналист понимал: если он останется здесь хоть на секунду, смерть будет неминуема и мучительна.
Он ударил плечом в заклинившую дверь. Раз, другой, третий. Металл со скрипом поддался. Михаил вывалился на мокрую траву, судорожно сжимая в руке кожаный блокнот Сергея.
Лес вокруг ожил. Деревья скрипели, словно переговариваясь, корни змеями извивались под ногами, пытаясь ухватить беглеца за лодыжки. Михаил бежал вперед, не разбирая дороги, ориентируясь только на слабый шум, который пробивался сквозь завывания шторма. Шум автомобильных шин на мокром асфальте. Трасса!
Сзади раздался тяжелый, догоняющий топот и хлюпанье грязи. Хозяин Пади оправился от удара. Ветки с хрустом ломались под его весом. Журналист чувствовал спиной могильный холод, исходящий от твари.
Впереди блеснула серая лента магистрали. Михаил сделал последний, отчаянный рывок и выкатился на мокрый асфальт автодороги, упав на колени.
Он резко обернулся. В нескольких метрах от него, у самой кромки леса, замерла колоссальная тень. Существо остановилось. Его длинные руки судорожно царапали воздух над асфальтом, но будто натыкались на невидимую стену. Древняя граница. Трасса, проложенная цивилизацией, была чертой, которую дух леса не мог пересечь.
Тварь издала последний, оглушительный рев, от которого зазвенели дорожные знаки, и медленно отступила назад, сливаясь с непроглядной тьмой Черной Пади.
—————-
Неделю спустя. Москва.
Монотонный гул мегаполиса успокаивал. Михаил сидел в своей просторной квартире на десятом этаже, прихлебывая горячий кофе. Его волосы на висках стали абсолютно белыми, а на лбу красовался заживающий шрам. Полиция, нашедшая его разбитую машину, списала все на непогоду и пьяных местных жителей. Деревню же признали полностью заброшенной:ни бабы Нюры, ни других стариков стражи порядка не обнаружили. Только пустые дома да сгнившие заборы.
Журналист открыл дневник Сергея, готовясь перенести последние записи в рукопись своей новой книги. Он перелистал страницы до самого конца, где были лишь чистые листы.
Внезапно его взгляд зацепился за запись на последнем форзаце. Ее не было там раньше. Буквы, написанные влажной землей, складывались в одно короткое предложение:
«Я все равно заберу свое».
Михаил оцепенел. Кофе пролился на стол. В этот момент за окном, на высоте десятого этажа, раздался легкий, но отчетливый стук. Тук. Тук. Тук.
Мужчина медленно поднял глаза. На мокром стекле, с внешней стороны, из темноты ночного города сползала вода. И прямо по центру окна красовался огромный, грязный отпечаток ладони. С шестью длинными пальцами.