ЛЕТО. ЛАЗАРЕВСКОЕ. СВОБОДА
Глава десятая
Дни шли, девчонки приходили и уходили. После знакомства с капризной и избалованной москвичкой Лёнька провёл несколько спокойных дней с тихой студенткой пединститута из Воронежа, года на три-четыре старше его. А после её отъезда с весёлой стюардессой из Киева. Но все эти знакомства заканчивались одинаково: вежливыми проводами до дома, парой поцелуев в темени кустов и облегчённым вздохом при расставании.
Всё стало надоедать и в один из вечеров парни даже решили никуда не ходить, а купили у Ашота литр вина и решили посидеть во дворе.
Южный вечер опускался на двор Михайловны, как тёплое ватное одеяло. Воздух пах нагретой за день пылью, виноградными листьями и чем-то неуловимо морским, что долетало сюда с побережья. В беседке, увитой диким виноградом, три закадычных друга — Лёнька, Генка и Серёга — расположились вокруг колченогого столика с торжественностью заговорщиков. Мишка, как всегда, где-то шлялся со своей Светкой.
— Граждане отдыхающие, — торжественно провозгласил Лёнька, водружая на стол литровую бутылку тёмного стекла, — прошу любить и жаловать. Домашнее, от дяди Ашота. Рубль — и никаких угрызений совести.
— Рубль? — Серёга недоверчиво покрутил бутылку, разглядывая на просвет. — За литр? Лёнь, ты уверен, что это вино, а не отработка из его «Москвича»?
— Обижаешь, - изображая акцент Ашота, рассмеялся Лёнька. - Дядя Ашот сказал — «Изабелла», урожай позапрошлого года. Говорит, букет — как поцелуй армянской девушки.
— А ты хоть одну армянскую девушку целовал? — хмыкнул Генка.
— Не в этом суть, - отмахнулся от его замечания Лёнька. - Суть в том, что вино есть, а закуски — нет.
Все трое посмотрели на тёмные окна дома, где мирно спала их квартирная хозяйка.
— Может, постучим? — неуверенно предложил Серёга.
— Ты с ума сошёл? — зашипел на него Лёнька. — Полночь уже! Михайловна нам такой букет устроит — никакой Ашот не снился.
— Тогда что? Всухую пить что ли? – Серёга в недоумении посмотрел на друзей.
Тут Генка, самый предприимчивый из троицы, вдруг оживился. Глаза его заблестели в свете тусклой лампочки, болтавшейся под потолком беседки.
— Мужики. А сливы? - и кивнул в сторону нескольких деревьев, темневших у забора. В темноте угадывались тяжёлые ветки, усыпанные плодами.
— Генка, — Лёнька покачал головой, — Михайловна же запретила их рвать. Говорила — зелёные ещё.
— Это она для отмазки. Жадничает. Я днём смотрел — нормальные сливы, синенькие уже, - попробовал переубедить его Генка.
— А если поймает? – предположил Серёга.
— Кто? – удивился Генка. - Спит же она, - и, осторожно оглядевшись, предложил: - Я по-тихому — раз-два, и полный карман.
Серёга на его предложение только пожал плечами:
— Ну, технически, это не воровство, - по-философски оправдывая желание Генки. - Мы же квартиранты. Считай, члены семьи.
— Вот! — Обрадовался поддержке Генка, поднимался из-за стола. — Серёга знает, что говорит, - и, ещё раз воровато оглянувшись уже пониженным голосом сообщил: - Я мигом.
Генка вышел из беседки и по-шпионски на цыпочках с грацией носорога подкрался к ближайшему дереву. Снизу сливы казались неприступными — все приличные висели на верхних ветках, куда с земли он не мог дотянуться.
— Ерунда, — пробормотал Генка себе под нос и полез вверх.
Из беседки за операцией молча наблюдали Лёнька с Серёгой, но от любопытства они даже привстали из-за стола.
— Во даёт, — хихикнул Серёга. — Прям Маугли настоящий.
— Скорее Балу, — поправил его Лёнька. — По комплекции.
Генка тем временем добрался до развилки ствола и победно ухватился за толстую ветку, усыпанную сливами.
— Мужики! — громким шёпотом позвал он. — Тут их как грязи! Сейчас натр... - но договорить не успел, потому что ветка, которая в темноте казалась надёжной, оказалась старой и трухлявой. Раздался треск — громкий, как выстрел в ночной тишине, и Генка вместе с обломком ветки полетел вниз.
Но упал он не на землю.
Под деревом, в тени, которую Генка при подъёме на дерево не заметил, стояла здоровенная бадья. Металлическая, столитровая, наполненная чем-то, что в лунном свете поблёскивало, как мазут.
И Генка приземлился точно в центр этой бадьи.
Секунду после оглушительного треска вокруг стояла тишина. Потом из бадьи донёсся голос — сдавленный, булькающий, полный вселенской скорби:
— Это... это что такое?..
Лёнька с Серёгой выскочили из беседки и подбежали к Генке, но тут же отпрянули от него.
Пространство вокруг Генки наполнилось непередаваемой вонью. Это был не просто запах. Это была симфония гниения, поэма разложения, оратория всего, что когда-либо умирало и не было вовремя похоронено.
Вонь ударила в нос с такой силой, что Серёга согнулся пополам, а Лёнька зажмурился, будто это могло помочь.
— Мамочки... — просипел Серёга сквозь ладонь, прижатую к лицу.
Генка тем временем пытался выбраться из бадьи.
Он барахтался в ней, как тюлень в болоте, и с каждым движением на поверхность всплывали всё новые ужасы: полусгнившие листья, раскисшие очистки, какая-то бурая масса неопределённого происхождения и — о боже — куриные перья.
— Да помогите же! — взмолился Генка.
— Не-не-не, — Лёнька в ужасе отшатнулся от бадьи. — Ты сначала... это... идентифицируйся.
— Чего?! – раздался жалостный голос из глубины смрада.
— Ну, хотя бы скажи, что ты точно Генка. А то вдруг ты уже мутировал.
— Я тебе сейчас мутирую! Вытаскивайте меня отсюда! – в полнейшем бессилии проорал Генка.
Серёга, давясь от смеха и вони, всё-таки протянул Генке обломок той самой злополучной ветки. Генка ухватился за неё, подтянулся и, с чавкающим звуком, выполз из бадьи.
Зрелище перед парнями предстало апокалиптическое.
С головы до ног Генку покрывала бурая жижа. С макушки свисали какие-то полуперегнившие стебли, похожие на водоросли из фильма ужасов. На плече прилипло что-то, подозрительно напоминавшее банановую кожуру трёхнедельной выдержки. А запах... запах, казалось, обрёл физическую форму и кружил вокруг Генки плотным облаком.
— Это... — Генка посмотрел на свои руки, с которых капало. — Это что вообще такое?!
— Удобрение, — выдавил из себя Лёнька, утирая слёзы. — Михайловна... делает... для огорода...
И тут плотину прорвало.
Серёга захохотал первым — согнулся пополам, хватаясь за живот. За ним — Лёнька, который сполз по стволу дерева и сел прямо на землю, не в силах стоять. Они хохотали так, что где-то за забором даже залаяла собака, а на соседнем дворе зажёгся свет.
— Хватит! — Генка попытался топнуть ногой, но вместо удара по земле послышалось только чавканье. — Хватит ржать!
— Не могу! — простонал Серёга. — Ты... ты, как болотная кикимора!
— Как Ихтиандр после отбытия наказания в тюрьме! — добавил Лёнька и зашёлся новым приступом.
— Я вам обоим это припомню! – зло пообещал Генка, приближаясь к хохочущим друзьям. — Вот вернёмся домой, я вам всё припомню!
— Генка, — едва выдавил Серёга, вытирая слёзы с глаз чистой рукой, — ты только домой в таком виде не езжай. Тебя из поезда на ходу выкинут.
— В багажный вагон! — подхватил Лёнька. — К лошадям! Хотя нет, лошади обидятся!
Генка стоял посреди двора, как памятник человеческой глупости, и с него продолжала капать неизвестная субстанция. Она капала, чавкала под Генкиными ногами и страшно воняла.
— Ладно ржать, — заявил Генка, пытаясь сохранить достоинство. — Ведите меня в душ? – уже по-деловому потребовал он.
Следующий час прошёл в суете. Лёнька и Серёга, держась на почтительном расстоянии от пострадавшего, постоянно пополняли бочку над летним душем из шланга. Генка торчал в дощатой кабинке летнего душа и отмывался с остервенением, которому позавидовал бы любой хирург перед операцией.
— Серёга! Что-то вода льётся уже холодная, - жаловался он несчастным голосом.
— Так сколько же можно лить её! – возмущался Серёга. - Ты уже всю нагретую воду выпустил. Теперь мойся такой.
— Мало воды! – жалостно неслось из душевой. – Эта пакость, кажись, впиталась в меня полностью!
Лёнька, зажав нос, подобрал палкой Генкину одежду — шорты с футболкой — и рассматривал с видом сапёра, обнаружившего бомбу.
— Генка, — крикнул он, — может, сжечь? Ну, чисто из гуманизма? – предложил он.
— Не смей! – раздалось из кабинки. — Это мои единственные шорты!
— Были единственные. Теперь это биологическое оружие, - констатировал Лёнька, отбрасывая от себя Генкину одежду.
Из душевой при этом донеслось что-то нецензурное.
— Кстати, — Серёга понизил голос, — а вино? Мы так и не...
— После такого? — Лёнька помотал головой. — У меня аппетит на неделю отшибло.
— Эт точно, - подтвердил Серёга. - Но бутылка-то стоит. Жалко, - при этом в его голосе проскользнули нотки непередаваемой жалости.
Договорить они не успели. На крыльце дома зажёгся свет, скрипнула дверь, и на пороге возникла Михайловна — в халате, бигудях и с выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего.
— Это что за цирк такой вы тут устроили?! — зычным, командирским, отточенным десятилетиями работы с отдыхающими голосом начала возмущаться она. — Полночь на дворе! Вы что творите?!
— Полпервого, — машинально поправил Лёнька, показав на наручные часы и тут же пожалел об этом.
— Что?! – двор пронзила очередная сирена возмущённого голоса Михайловны.
— Ничего, ничего, Татьяна Михална... – попытался успокоить её Лёнька.
— Михайловна! – грозно поправила его хозяйка.
— Михайловна! Виноват! Тут такое дело... - и Лёнька, путаясь и сбиваясь, под аккомпанемент плеска воды из душевой, рассказал всё что произошло. Про вино, закуску, сливы, и героическое падение Генки в бадью с удобрениями.
По мере рассказа лицо Михайловны менялось. Сначала на нём читался праведный гнев. Потом — недоумение. Потом — подозрительное подёргивание губ. И наконец, когда Лёнька дошёл до описания Генки с водорослями на голове — она захохотала.
Хохотала она так, что присела на ступеньку крыльца и замахала рукой, требуя паузу.
— Ой, не могу... Прямо в бадью?.. С головой?! – периодически вырывалось у неё.
— С головой, — подтвердил Серёга. — Прям нырнул, как в бассейн.
— Это я для помидоров настаивала! Три недели! Куриный помёт, крапива, очистки!.. – сквозь взрывы смеха пыталась объяснить Михайловна происхождение бадьи.
— Спасибо за рецепт, — донеслось из душа. — Я теперь эксперт по созданию удобрений.
Михайловна ещё некоторое время посмеялась, потом вытерла глаза и встала.
— Так, разбойники. Вина вашего я не видела и не знаю о нём ничего. — Она строго погрозила пальцем. — Но на сухую его пить — последнее дело. Ждите, - предупредила она ребят, - и скрылась в доме.
Вернулась она минут через пять с миской малосольных огурцов, нарезанным салом, краюхой хлеба и пучком зелёного лука.
— Вот вам закуска. И чтоб тихо у меня! – строго предупредила она парней.
Когда Генка наконец выполз из душа в Лёнькиных запасных трусах и полотенцем, перекинутым через плечо, на манер тоги — парни всё уже приготовили. В беседке горела свеча (лампочка всё-таки сдохла от потрясения), на столе стояла бутылка, разложена закуска, и даже Михайловна сидела тут же — в накинутой на халат кофте.
— О, явился, — оглядела она Генку. — Живой?
— Живой, — грустно возвестил Генка и плюхнулся на лавку. — Но травмированный, - и добавил для ясности: - Морально.
— Ничего, вино — оно всё лечит, - успокоил его Лёнька, - на что Серёга потребовал: - Наливай, Лёнь, чё сидишь.
Лёнька разлил тёмное, почти чёрное вино по разнокалиберным стаканам и поднял свой:
— Ну... за что пьём? – осмотрел он притихших друзей.
— За то, чтобы падать, но только в мягкое, — немедленно отозвался Серёга.
— За удобрения! — мрачно добавил Генка. — Чтоб им пусто было.
Выпили. Вино оказалось неожиданно приличным — терпкое, сладковатое, с ягодным послевкусием.
— А ничего так, — одобрила Михайловна. — Ашотово? – поинтересовалась она принюхиваясь к стакану.
— Его, - подтвердил Лёнька.
— Нормально гонит. Я у него беру иногда. — Сообщила Михайловна и хрустнула огурцом. — Эх, ребята... – грустно вздохнула она. – уезжаете вы скоро, а прощаться с вами мне неохота. Сколько постояльцев у меня перебывало, а вот такого что-то я не припомню.
Все замолчали.
Серёга смотрел на звёзды, густо рассыпанные по чёрному небу. Генка принюхивался к своей руке — ему всё ещё казалось, что она продолжает вонять, а Лёнька крутил в руках пустой стакан.
— Хорошо тут у вас, Михайловна, — поделился он нахлынувшими на него чувствами. — Правда хорошо.
— А то, — Михайловна довольно улыбнулась. — Приезжайте на следующий год. Веранду за вами обязательно придержу.
— Если Генка к тому времени отмоется, - пошутил Серёга
— Да пошёл ты, - моментально возмутился Генка.
Михайловна поднялась, сходила в дом и вернулась с бутылкой — запотевшей, из погреба.
— Своё, — возвестила она и поставила внушительную бутыль на стол. — Из прошлогоднего винограда. Берегла для особого случая. Считайте — проводы.
— Михайловна... – с извинениями в голосе посмотрел на хозяйку Лёнька.
— Наливай, говорю, - не терпящим возражения голосом потребовала Михайловна.
И они ещё долго так сидели — до тех пор, пока небо на востоке не начало сереть. Вспоминали, как в первый день заблудились по дороге с пляжа. Как Серёга обгорел до волдырей и ходил красный, как варёный рак. Как Лёнька торговался за арбуз на рынке и в итоге купил три. Как Генка познакомился с девушкой Светой, а она оказалась с кавалером — борцом-тяжеловесом.
— А помнишь, — Серёга толкнул Генку локтем, — как ты от него бежал?
— Это было тактическое отступление, - смеялся в ответ Генка.
— Ага, тактическое. Через три забора, - хохотали парни, припоминая вид, с каким Генка вернулся после того свидания.
Смеялись. Потом снова замолкали, глядя на гаснущие звёзды.
— Жалко уезжать, — тихо сказал Лёнька.
— Это да, — согласилась Михайловна. — Но вы молодые. У вас ещё сто таких летов будет. А я вот сижу тут и думаю — хорошие вы хлопцы. Шебутные, но хорошие.
— Даже после бадьи? — уточнил Генка.
— Особенно после. Бадья — она как проверка. Кто в неё упал и не озлобился — тот человек надёжный, - рассудительно сделала заключение Михайловна.
Рассвет окончательно вступил в свои права, когда бутылки опустели и все разошлись спать. Генкины шорты сохли на верёвке, всё ещё источая слабый, но отчётливый аромат. Где-то закукарекал петух.
А сливы так и остались на дереве — зелёные, как и предупреждала Михайловна.
Вот так и закончился этот вечер — с вином за рубль и падением в удобрения и рассветом в беседке.
Конец десятой главы