— Лена, ну ты же умная женщина. Взрослая. Понимаешь, как это важно для Кати.
Свекровь сказала это так, будто я только что отказалась поделиться куском хлеба с голодающим ребёнком. Голос у неё был мягкий, с той особенной интонацией, которую она включала, когда хотела получить своё, но не хотела выглядеть требовательной. Я знала этот голос. Три года замужества, и я знала его очень хорошо.
— Нина Васильевна, я понимаю, что свадьба важна. Но платье не отдам.
За столом стало тихо. Не совсем тихо, конечно, потому что тёща Кирилла, муженёк которого сидел справа от меня, продолжала что-то рассказывать про рассаду. Но наш конец стола замолчал. Свекровь отложила вилку. Катя, которой двадцать шесть лет, но которую здесь все почему-то до сих пор называли «девочкой», уставилась в свою тарелку и начала усиленно изучать картошку.
— Лена, — подал голос Серёжа. Мой муж. — Ну что тебе стоит?
Вот это «что тебе стоит» я слышала потом ещё очень много раз. Если бы мне платили за каждый раз, пожалуй, я бы давно купила себе ещё один автомобиль. Подержанный. Примерно такой, сколько стоило моё платье.
Но об этом чуть позже.
Я взяла салфетку, промокнула губы и очень спокойно сказала:
— Серёж, платье сшито по моим меркам. Катя выше меня на голову и шире в плечах. Оно просто не сядет.
— Можно подогнать, — немедленно сказала свекровь. Она явно готовилась к этому разговору. — У меня есть знакомая портниха, она за три месяца всё сделает.
— Нет.
— Почему нет?
— Потому что я не хочу.
Это было честно. Может быть, слишком честно для семейного ужина с оливье и запечённой курицей. Но я уже поняла, что длинные объяснения здесь не работают. Длинные объяснения воспринимаются как приглашение к переговорам. А я не собиралась ни о чём переговариваться.
Свекровь посмотрела на меня с таким выражением, как будто я только что сказала что-то неприличное за столом.
— Лена, — произнесла она с расстановкой, — ты как собака на сене. Платье висит в шкафу. Кате нужно платье на свадьбу.
— Нина Васильевна, оно не висит. Оно хранится. Это разные вещи.
Катя наконец подняла голову от тарелки. У неё были влажные глаза, что само по себе было произведением искусства, потому что до этого она вполне бодро смеялась над какой-то историей про жениха. Слёзы явились ровно в тот момент, когда понадобились.
— Лен, я просто хотела спросить, — сказала она тихим голосом, почти шёпотом. — Я думала, ты поймёшь. Мы же семья.
«Мы же семья» шло в ход после «ты как собака на сене». Классика.
— Катюш, я понимаю, что ты хочешь красивое платье. Это нормально. Но это платье, — моё платье.
— Ты его больше не наденешь, — вставила свекровь.
— Может, и не надену. Это не меняет того, что оно моё.
Серёжа положил руку мне на запястье. Жест, который раньше означал «я с тобой», а теперь всё чаще означал «прекрати».
— Лен, ну давай не будем портить вечер.
Я посмотрела на его руку. Потом на него.
— Я ничего не порчу. Я просто отвечаю на вопрос.
Вечер закончился натянуто. Мы уехали домой в тишине, которая бывает между людьми, когда каждый думает своё, но никто не хочет начинать. Серёжа включил радио. Я смотрела в окно.
Дома, уже раздеваясь, он всё-таки сказал:
— Лен, ну зачем так резко было?
— Серёж, я сказала «нет». Это не резко. Это ответ.
— Мама расстроилась.
— Я заметила.
— И Катя.
— Тоже заметила.
Он помолчал. Потом вздохнул и пошёл в ванную. А я открыла шкаф и просто постояла немного рядом с платьем. Оно висело в чехле из плотного белого хлопка, застёгнутом на молнию. Сквозь ткань угадывались контуры кружева на рукавах.
Я помню, как первый раз примерила его у Антонины Фёдоровны. Старая мастерица работала в маленькой комнате, где пахло мелом, нагретым утюгом и чем-то ещё, неопределимым, что бывает в местах, где долго делают что-то руками. Она смотрела на меня поверх очков и говорила:
— Лена, ты стоишь красиво. Ты умеешь стоять в платье. Не все умеют.
Я не умела принимать комплименты. Я всю жизнь носила вещи за сестрой Наташей, которая была на четыре года старше и значительно меня крупнее. Джинсы, которые я носила в седьмом классе, Наташа носила в третьем. Свитера, куртки, даже сапоги, которые приходилось набивать газетой, чтобы не болтались. Родители не были плохими людьми. Просто денег не хватало, и это было нормой, которую никто не обсуждал вслух.
Когда Серёжа сделал мне предложение, я сразу знала: платье куплю сама. Не попрошу, не приму в подарок, не возьму то, что кто-то посоветует. Работала тогда на двух работах: днём бухгалтером в небольшой фирме, вечерами вела учёт для двух частных предпринимателей. Полгода, каждую неделю, ездила к Антонине Фёдоровне на примерки. Итальянский шёлк привозили под заказ, кружево шантильи выбирали из каталога. Жемчуг, который Антонина Фёдоровна вышивала вручную по лифу и по подолу, был настоящим речным жемчугом, некрупным, матовым, очень нежным.
На свадьбе Серёжина тётка сказала:
— Лена, где ты взяла такое платье? Это что, дизайнерское?
Я сказала, что сшила на заказ. Тётка посмотрела уважительно и отошла. А я подумала тогда: вот оно. Первый раз в жизни, первый раз вещь, которая принадлежит только мне. Не передана по цепочке, не куплена на распродаже, не «сойдёт и так». Именно такая, какой я хотела. По моим меркам, для моего дня.
После свадьбы платье отдали в специальную чистку, упаковали в кислотно-нейтральную бумагу, положили в коробку. Потом я всё-таки достала и перевесила в чехол, потому что хотела иногда видеть его контуры. Просто так. Не надевать, а видеть.
Первые две недели после того семейного ужина Катя звонила мне каждый день. Иногда дважды.
— Лен, ну посмотри хотя бы на это платье, — и присылала фото. Белое, пышное, с рюшами. — Вот видишь, какое страшное? Я не хочу такое.
— Катюш, это не страшное. Просто не твой стиль.
— А какое мой стиль? Лен, ну скажи хоть, какое моё.
— Не знаю. Пройдись по магазинам, посмотри.
— Там всё не то! Лен, ну ты же понимаешь, что мне нужно выглядеть...
— Да, понимаю. Но ответ не изменился.
Она вздыхала так тяжело, что казалось, телефон прогибается. Потом вешала трубку. Через день звонила снова.
Свекровь действовала через Серёжу. Звонила ему на работу, рассказывала, какая я бессердечная. Он приходил домой с видом человека, которому весь день капали на мозг, и говорил:
— Лен, мама говорит, что ты могла бы пойти навстречу.
— Серёж, я уже навстречу дошла и обратно вернулась. Нет.
— Ну это же просто вещь.
— Тогда пусть купят другую вещь.
— Они потратили столько денег на свадьбу...
— Серёж. Стоп. Они потратили деньги на свадьбу, а я должна отдать платье, потому что у них не хватает денег на ещё одну вещь?
Он замолкал. Потом говорил:
— Ты не понимаешь, какое давление на меня.
— А я понимаю, какое давление на меня, — отвечала я ровно. — Две недели каждый день. И ты, и Катя, и мама. Ответ один.
На третьей неделе свекровь приехала сама. Без звонка, в одиннадцать утра в субботу. Я открыла дверь, она зашла, села на кухне, отказалась от чая и сказала:
— Лена, я не понимаю, чего ты добиваешься.
— Нина Васильевна, я ничего не добиваюсь. Я просто не отдаю платье.
— Ты хочешь поссориться с семьёй из-за куска ткани?
Я посмотрела на неё внимательно. Нина Васильевна была крепкой женщиной шестидесяти двух лет, с короткой стрижкой, всегда аккуратно причёсанной, с манерой держать спину прямо. Она умела выглядеть достойно даже когда говорила что-то совершенно несправедливое. Это был её отдельный талант.
— Нина Васильевна, кусок ткани стоил столько, сколько я зарабатывала за несколько месяцев. И дело не в деньгах. Дело в том, что я сказала «нет» три недели назад, и с тех пор мне каждый день объясняют, что моё «нет» неправильное. Это утомительно.
— Значит, тебе важнее платье, чем счастье Кати?
— Нина Васильевна, счастье Кати не зависит от того, в каком платье она выйдет замуж.
— Ты завидуешь, — сказала она вдруг. Просто и прямо.
Я моргнула.
— Завидую чему?
— Что у неё молодой обеспеченный жених, что у неё всё впереди.
Я помолчала секунду. Потом сказала:
— Нина Васильевна, вы сейчас говорите неправду, и я думаю, вы сами это знаете. Но если вам так удобнее думать, я не могу вам помешать.
Она встала, взяла сумку и ушла. Дверь закрыла аккуратно, без хлопка. Это было почти хуже, чем если бы хлопнула.
Серёжа в тот вечер сказал:
— Мама звонила. Говорит, ты была груба.
— Она сказала, что я завидую Кате. Я ответила, что это неправда. Это не грубость.
— Лен...
— Серёж, я прошу тебя об одном. Скажи им, что вопрос закрыт. Просто скажи это своей маме и своей сестре. Мне не нужно, чтобы ты воевал. Просто скажи «нет, Лена решила, и это её право».
Он посмотрел на меня долго.
— Ты понимаешь, что они обидятся?
— Они уже обиделись. Три недели назад.
Он не сказал ничего. Я поняла, что не скажет. Не потому что злой человек, совсем нет. Серёжа был нежным, в меру внимательным, умел готовить рис и чинить кран. Он просто не умел говорить своей семье «нет». Его так не учили. Катя была поздним ребёнком, долгожданным, единственной дочерью после двух выкидышей, и это знала вся семья. Её берегли, ей уступали, ей объясняли, что она особенная. Серёжа был старше на восемь лет и всю жизнь уступал: сначала потому что она маленькая, потом потому что ей трудно, потом просто по привычке. Привычка стала характером.
Я не злилась на него. Я понимала, откуда это берётся. Но понимать не значит принимать.
А потом был пост.
Я увидела его утром в среду, когда пила кофе и листала телефон. Катя выложила фотографию с чужой свадьбы, найденную бог знает где, где невеста была в чём-то отдалённо похожем на моё платье. Под фотографией было написано: «Скоро и я буду вот так. Спасибо моей замечательной невестке за то, что согласилась поделиться своим свадебным платьем, я буду самой счастливой невестой!»
Под постом было сорок семь комментариев. «Ах, какая семья!», «Вот это любовь», «Золотая невестка», «Катюша, ты счастливая».
Я перечитала дважды. Потом позвонила Кате.
— Катя, удали пост.
— Лен, ну что такого? Я просто...
— Удали пост. Я не давала согласия. Ты написала неправду.
— Ну я думала, что ты всё равно согласишься, вот и написала заранее...
— Катя. Удали. Пост.
— Лен, там уже столько лайков, неудобно...
— Мне неудобно, что ты написала про меня неправду. Удали.
Она повесила трубку. Пост не удалила. Я написала ей в личку. Молчание. Написала свекрови. Свекровь ответила: «Лена, не придумывай, Катя просто рада». Серёже показала телефон. Он сказал:
— Ну она имела в виду, что надеется на твоё согласие...
— Серёж, там написано «согласилась». Прошедшее время.
— Ну это просто слова.
Я убрала телефон. Встала. Пошла к шкафу.
Я открыла чехол и достала платье. Положила на кровать. Долго смотрела на него при дневном свете. Шёлк отливал перламутром. Жемчуг по лифу был чуть желтоватым, как всегда бывает с настоящим речным, не с искусственным. Кружево на рукавах было тонким, почти невесомым, шантильи плетут в одном месте в Нормандии, и нитки там такие тонкие, что сквозь них просвечивает кожа.
Антонина Фёдоровна умерла два года назад. Инсульт, очень быстро. Я ездила на похороны, стояла у могилы и думала о том, что она была из тех людей, которые умеют делать красоту руками. Таких людей становится всё меньше. Платье было последней её крупной работой, она сама мне это сказала.
— Лена, после тебя я буду брать только мелкое. Подгонки, замены молний. Глаза уже не те.
Я погладила рукав. Потом взяла ножницы.
Нет, не так. Сначала я три дня думала. Ходила по квартире, пила чай, иногда заходила в спальню и смотрела на платье, которое всё это время лежало на кровати поверх чехла. Серёжа, придя домой в первый вечер, спросил:
— Ты что, примеряешь?
— Нет. Смотрю.
Он не стал уточнять. Умный человек в каких-то вещах.
На третий день я поехала в магазин для швей. Купила краситель для натуральных тканей, тёмно-изумрудный, марки «Колор-Арт», проверенной, которую я знала по другим проектам. Взяла две упаковки. Потом зашла в соседний магазин и купила небольшой моток тонкой белой атласной ленты.
Дома я закрылась в ванной и очень аккуратно, маленькими маникюрными ножницами начала отпарывать жемчуг с лифа. Нитки были крепкие, Антонина Фёдоровна не любила халтуру. Работа заняла почти четыре часа. Каждую жемчужину я складывала в маленькую стеклянную банку. Их оказалось триста сорок две штуки. Я считала.
Потом я отпорола кружевные рукава. Здесь было проще, потому что они крепились отдельным швом. Отложила в сторону, завернула в бумагу. Потом взяла закройные ножницы и отрезала шлейф по линии, которую наметила мелом заранее. Длинный, почти двухметровый хвост из шёлка и кружева лёг отдельно.
Подол укоротила до уровня чуть ниже колена. Линия вышла ровная, я умею кроить по прямой.
Потом был краситель. Я следовала инструкции точно, без отклонений. Температура воды, время, соль для фиксации. Шёлк брал краску хорошо и ровно. Когда я достала платье из ванны и увидела цвет, у меня перехватило дыхание. Не белое больше. Глубокое, тёмное, насыщенное, как лесное озеро осенью.
Изумрудное.
Два дня сушила, потом гладила через влажную марлю. Перешивала лиф, потому что без шлейфа и рукавов силуэт изменился, и нужно было его скорректировать. Из остатков кружева сделала аппликацию по вырезу, небольшую, изящную. Серёжа всё это время был в командировке, уехал в понедельник, вернуться должен был в субботу вечером. Это было удобно.
Из белого шлейфа, который остался, я шила крестильный набор. У нас с Серёжей детей пока не было, но это не значит, что не будет. Я выкроила маленькую рубашечку с длинным подолом, шапочку, пинетки. Жемчуг обшила по краю рубашечки мелкими стежками, очень аккуратно. Получилось нежно, почти торжественно. Шёлк для крестильного набора подходит идеально, он мягкий и дышащий.
Я положила набор в белую коробку, перевязала атласной лентой. Поставила на полку.
Изумрудное платье повесила обратно в шкаф, в тот же чехол. Застегнула молнию.
В пятницу вечером позвонила Катя.
— Лен, мы приедем завтра утром. Я с девочками. Заберём платье.
— Хорошо, — сказала я.
— Ты не против?
— Приезжайте.
Она, кажется, удивилась. Ожидала сопротивления. Получила согласие, но что-то в моём голосе, наверное, насторожило. Она помолчала секунду, потом сказала:
— Лен, ну вот видишь. Я знала, что ты поймёшь в итоге.
— Приезжайте к одиннадцати, — сказала я и попрощалась.
Они приехали в половине двенадцатого, втроём, с бутылкой шампанского и коробкой пирожных. Катя, Марина и ещё одна подруга, которую я видела один раз на дне рождения и имени не запомнила. Все весёлые, предвкушающие.
— Лен, привет! — Катя чмокнула меня в щёку. От неё пахло каким-то сладким парфюмом. — Мы пирожные принесли, потусуемся немного!
Марина уже разглядывала мою прихожую с видом человека, который пришёл на смотрины. Безымянная подруга достала телефон, явно готовясь снимать примерку.
— Проходите, — сказала я.
Они прошли в гостиную. Катя упала на диван, подруги устроились рядом. Шампанское поставили на стол.
— Лен, неси! — сказала Катя. — Я так волнуюсь, покажи скорее!
Я пошла в спальню. Достала чехол с изумрудным платьем. Взяла с полки белую коробку. Вернулась.
— Вот, — сказала я и положила чехол на спинку кресла.
Катя вскочила с дивана. Схватила молнию. Потянула вниз.
Тишина была такая, что я слышала, как за окном проехала машина.
— Что это, — произнесла Катя. Не спросила, произнесла. Таким голосом, каким говорят, когда не верят тому, что видят.
— Вечернее платье, — сказала я.
— Это... это зелёное.
— Изумрудное, да.
— Лена. — Она подняла на меня глаза. — Это же кружево.
— Да, с рукавов. Я переделала аппликацию по вырезу.
— Это моё платье, — сказала она.
— Катя, это было моё платье. Никогда не было твоим.
— Ты его покрасила!
— Да.
— И обрезала!
— Да.
— Лена, — Марина наконец нашла голос. — Но ведь это... как же так?
— Ты испортила его! — голос у Кати сорвался. — Ты специально его испортила! Ты знала, что я приеду, и ты его испортила назло!
— Я не испортила. Я переделала. В другую вещь. Которая мне нравится.
— Ты разрушила мою свадьбу!
Я взяла белую коробку и протянула ей.
— Здесь ещё кое-что. Из шлейфа и жемчуга. Крестильный набор. Это тебе, подарок.
Катя смотрела на коробку, как на что-то непонятное. Марина тихо сказала:
— Кать, может, посмотришь?
Катя сбросила крышку. Увидела белую рубашечку, жемчуг по краям, шёлк. И тут она заплакала по-настоящему, не театрально, как на семейном ужине, а по-настоящему, навзрыд, некрасиво, зажав рот рукой.
— Ты всё знала заранее, — сказала она сквозь слёзы. — Ты всё это время знала, что так сделаешь. Ты притворялась.
— Я не притворялась. Я приняла решение три дня назад.
— После поста, — догадалась Марина.
— Да.
Катя плакала на диване долго. Подруги сидели рядом, гладили её по спине, говорили что-то негромкое. Шампанское так и осталось нераспечатанным. Пирожные тоже никто не тронул.
Я поставила чайник. Сидела на кухне и слышала, как в гостиной тихо переговариваются. Потом Марина заглянула ко мне.
— Лена, ну зачем так?
— Марин, три недели я говорила «нет». Меня не слышали.
— Но так же нельзя...
— Как нельзя? Распорядиться своей вещью?
Марина помолчала. Потом вздохнула и вернулась к Кате.
Они уехали в пятом часу. Катя вышла из квартиры молча, не попрощавшись. Марина, уходя, сказала:
— Лена, вы помиритесь. Всё пройдёт.
— Надеюсь, — ответила я.
Захлопнулась дверь. Я прошла в гостиную, открыла окно. Было тихо, послеполуденно, воробьи на карнизе о чём-то своём. Я съела одно пирожное. Оно оказалось с малиной, очень вкусное.
Серёжа вернулся с рыбалки около восьми. Он ездил с приятелями на два дня, и я не стала ему звонить. Думала, скажу лично.
Но лично не получилось, потому что он уже всё знал. Катя позвонила свекрови, та вызвала своей сестре скорую, потому что давление, и потом перезвонила Серёже. Он зашёл в квартиру не с тем лицом, с каким приходят с хорошей рыбалки.
— Лена. Что ты сделала?
— Серёж, давай сядем.
— Маме вызвали скорую.
— Знаю. У неё поднялось давление?
— У неё инфаркт мог быть!
— Серёж, у мамы давление поднимается каждый раз, когда что-то идёт не по её плану. Это уже не первый раз.
— Ты испортила Катино платье!
— Я переделала своё платье.
— Она должна была через три месяца выходить замуж!
— И выйдет. В другом платье.
Он стоял посередине прихожей и смотрел на меня с таким видом, как будто я была кем-то другим. Не тем человеком, которого он знает три года.
— Иди сюда, — сказала я.
Я провела его в спальню. Открыла шкаф. Достала изумрудное платье из чехла и развесила на плечиках на дверце. Оно висело в вечернем свете, плотное, глубокого цвета, с кружевной аппликацией по вырезу, с ровным подолом чуть ниже колена.
— Видишь? — спросила я.
Он молчал.
Я взяла с полки белую коробку. Открыла, показала крестильную рубашечку.
— А это из шлейфа. Жемчуг — тот самый, что был на лифе.
Серёжа смотрел то на платье, то на коробку.
— Лена...
— Три недели, Серёж. Три недели я просила тебя сказать им «нет». Одно слово. Просто поддержать меня. Ты не смог. Это твоё право. Но я не смогла ждать дольше, пока кто-то другой защитит то, что моё.
— Это просто платье.
— Нет. Это не просто платье. Это шесть месяцев по двум работам. Это Антонина Фёдоровна, которой больше нет. Это единственная вещь в моей жизни, которая была моей с самого начала, не передана, не куплена на скидке, не чужая. А для тебя это просто платье.
Он опустился на край кровати.
— Лен, мама не разговаривает. Катя в таком состоянии...
— Я слышу тебя, Серёж. Но ты слышишь меня?
Он поднял глаза.
— Ты выбирал. Всё это время выбирал. Не потому что хотел меня обидеть. Просто так выходило. Мама расстроена, надо помочь маме. Катя плачет, надо успокоить Катю. А я говорила «нет», и это неудобно, и лучше бы я сказала «да». Я не злюсь на тебя за это. Но нам нужно понять: ты хочешь что-то изменить, или так и будет?
Он долго молчал. За окном стемнело совсем. Я не включала свет, и мы сидели в темноте, только с улицы падал фонарный отсвет.
— Я не знаю, — сказал он наконец. Тихо, честно.
— Хорошо, — ответила я. — Это честно.
Свекровь не разговаривала со мной ровно полгода. Не то чтобы официально объявила молчание, просто каждый раз, когда мы оказывались в одном месте, смотрела сквозь меня. На Новый год передала мне через Серёжу открытку, написанную её рукой, с пожеланием здоровья, холодно и официально, как пишут коллеге, с которым в ссоре.
Катя купила платье на распродаже в свадебном салоне. Марина потом написала мне, что оно оказалось вполне приличное, французское, из микса атласа и фатина. Катя поначалу плакала, что оно «не такое», а потом привыкла и даже начала говорить, что оно ей идёт больше.
Свадьба была в сентябре. Я пришла в изумрудном платье.
Не из вредности. Правда. Просто у меня больше не было другого праздничного. А платье было, и оно мне нравилось, и я была в своём праве.
Родственники перешёптывались. Я это видела, краем глаза замечала, как кто-то что-то тихо говорил соседу, кто-то смотрел слишком внимательно. Никто не сказал мне ни слова. Ни одного.
Свекровь, проходя мимо, задержала взгляд на моём платье секунды на три. Потом прошла дальше.
Серёжа весь вечер держал меня за руку.
В конце ужина, когда мы уже собирались уходить, ко мне подошла Катина подруга Марина.
— Лена, — сказала она, — платье тебе очень идёт.
— Спасибо, — сказала я.
— Я тогда не поняла. Ну, в тот день, когда приехали. Теперь понимаю.
— Что понимаешь?
Она немного помолчала.
— Что иногда нет значит нет. Просто нет.
Я ничего не ответила. Мы попрощались.
В машине Серёжа спросил:
— Ты не пожалела?
— О чём?
— Ну, о платье. Что переделала.
Я подумала.
— Нет.
— Правда?
— Серёж, я каждый год буду его надевать на нашу годовщину.
Он усмехнулся. Не радостно, скорее немного горько, как усмехаются, когда понимают что-то, что лучше бы понять раньше.
— Ты у меня... — начал он.
— Что?
— Непростая, — сказал он.
— Знаю, — ответила я.
Мы ехали в темноте, и я смотрела на свои руки на коленях. Изумрудный шёлк в свете встречных фар казался почти чёрным, потом снова зелёным, потом снова тёмным. Я думала о том, что психология отношений с мужем и свекровью никогда не бывает простой схемой с правильными ответами. Что своё достоинство женщины не измеряется тем, насколько она умеет уступать. Что семейные границы не строятся за один вечер. Что иногда вопрос, как противостоять давлению семьи, решается не словами, а поступком. И что поступок этот потом долго живёт рядом с тобой, и не всегда понятно, что он изменил и что ещё изменит.
Крестильный набор до сих пор лежит на полке. В белой коробке, перевязанной атласной лентой. Катя его не взяла в тот день, а я не стала звонить и предлагать снова.
Может, заберёт когда-нибудь. Может, не заберёт.
Я не знаю. Это уже не моя история решать.
На нашу с Серёжей третью годовщину я надела изумрудное платье. Мы никуда особо не пошли, просто поужинали дома, я приготовила утку с яблоками, он открыл вино. За столом он смотрел на меня немного дольше обычного.
— Красиво, — сказал он наконец. — Тебе идёт.
— Знаю, — сказала я.
— Лен...
— Да?
Он поставил бокал. Посмотрел на меня серьёзно, как смотрят, когда собираются сказать что-то, что не говорили раньше.
— Я тогда должен был сказать им «нет». Сразу. Ещё на том ужине.
— Да.
— Почему ты мне тогда не сказала прямо?
Я подумала.
— Я говорила, Серёж. Просто не теми словами, которые ты готов был услышать.
— А теми, которые я готов услышать, это какими?
— Вот такими, — сказала я. — Как сейчас.
Он кивнул медленно.
— Буду учиться.
— Хорошо, — сказала я.
Мы ещё немного помолчали. За окном шёл дождь, негромко, ровно, осенний. Утка была хорошо прожарена. Вино оказалось немного кислым, но мы всё равно допили.
— Кстати, — сказал Серёжа, протянув руку за хлебом.
— Что?
— Мама звонила. Спросила, как мы.
Я подняла глаза.
— И?
— Я сказал: хорошо. Всё хорошо.
— И всё?
— И всё.
Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. Потом мы оба чуть улыбнулись, почти одновременно, и это ничего не решало и не объясняло, но было своим. Просто нашим.
— Налей ещё, — попросила я.
Он потянулся к бутылке.
— Хотя оно кислит немного, — заметил он.
— Всё равно, — сказала я.