— Ну что, показывай свои хоромы.
Я открыла калитку, и мать шагнула во двор, одёргивая пальто.
— Привет, мам. Доехала нормально?
— Доехала, с пересадкой. — Она уже не слушала, шла вдоль забора, оглядывая участок — голую весеннюю землю, ещё не схватившуюся травой, штабель тротуарной плитки у крыльца, новенький забор. — Всё ухожено тут у вас, аккуратненько. И дом вроде крепкий. Большой.
Она задрала голову к крыше, всё так же ощупывая взглядом — сайдинг, стеклопакеты, водосток. Так на рынке щупают курицу, прежде чем спросить цену.
— Пойдём в дом, мам, а то прохладно ещё на улице.
В доме пахло свежей краской и картоном. Половина коробок ещё стояла нераспакованной вдоль стены. Из коридора вышел Роман — в рабочей футболке, с отвёрткой: с утра прикручивал карнизы.
— Здравствуйте, Татьяна Викторовна.
— Здравствуй, зятёк. Трудишься?
— А куда деваться. Тут работы ещё на месяц.
Сели на кухне. Я поставила чайник.
— Дорого, наверное, всё это, — мать обвела кухню тем же оценивающим взглядом.
— Ипотека, мам. На двадцать лет. Платёж пятьдесят пять в месяц.
— Сколько? — Она вскинула брови, но без испуга, скорее с прикидкой. — Ну так вы оба работаете, получаете хорошо. Потянете.
— Я по субботам подрабатываю, машины частникам чиню, — сказал Роман. — Иначе впритык.
Мать кивнула, отпила чай. Похвала была только заходом — я это чувствовала. На работе так же топчется клиент перед окошком: сначала про погоду, про детей, а потом главное, ради чего пришёл.
— Хорошо вам, — произнесла она в чашку. — Квартира своя, теперь вот дом. Устроились.
— Десять лет устраивались.
Я помнила это до мелочей. Мне тогда было двадцать шесть, и я уже работала в банке, в кредитном отделе — целыми днями оформляла чужие займы, считала чужие взносы, объясняла людям, потянут они платёж или нет. А вечером садилась с Романом за тот же расчёт, только свой. Однушка тогда стоила вдвое дешевле нынешнего, но и зарплаты были другие. Мать как раз продала старый участок и разделила деньги на троих: часть оставила себе, а мне и младшему брату Игорю отдала поровну — по пятьсот тысяч. Свои пятьсот я в тот же месяц внесла первым взносом — до копейки. А дальше — десять лет жёсткой экономии: без отпусков, без новых машин, без лишнего. И только осталось дотянуть последний год по той однушке — как влезли в новую ипотеку, за дом. Теперь два платежа разом.
— Я разве спорю. — Мать подняла глаза. — Только вот думаю: а о брате ты подумала, дочка? Игорь с Алёной по чужим углам мыкаются. Двое детей, а они квартиры снимают, переезжают каждый год. Он же тебе родной.
Я поставила чашку.
— Подумала. И что я должна была надумать?
— У вас квартира, вот теперь дом. А родной брат с детьми по съёмным болтается. Несправедливо.
— И что, мне её брату отдать? Мы сами из неё ещё переезжаем — вещи по выходным возим. Освободим — будем сдавать.
— Сдавать. — Она поджала губы. — Чужим, значит, можно, а брату — нет.
Роман отложил отвёртку на стол. Я качнула головой — я сама.
— Сдадим за двадцать пять, мам. Квартира ведь ещё в ипотеке, год доплатить осталось: аренда её добьёт, а потом пойдёт на дом, на платёж в пятьдесят пять. А ты что предлагаешь — Игорю её за спасибо отдать? Не пойму я твоих мыслей.
— Да я не о деньгах сейчас. — Мать отмахнулась. — Я о том, что брату помочь надо, он же родной. Я ведь вам с ним поровну давала, по пятьсот. По-честному.
— Давала. И где они?
Татьяна Викторовна отвела взгляд к окну.
— Ну… машину купил. Жить-то на что-то надо.
— Машину купил — через год продал, себе в убыток. Остальное растащил по мелочи: съём, долги, какой-то «бизнес» с приятелем, который лопнул месяца за три. Те же пятьсот, мам. Только мы их в стены вложили, а он — в воздух.
— Что ж теперь, попрекать его? Он мой сын. И твой брат. Я вам всю жизнь помогала, а вы для родного человека ничего.
Она поднялась, одёрнула пальто.
— Ладно, поеду. Вы подумайте. Не чужие ведь.
Я проводила её до калитки. Вернулась — Роман стоял у окна, вертел в руках отвёртку.
— А про дом она и слова доброго не сказала, — проговорил он. — Приехала хоромы смотреть, а с порога — про брата.
— Будто нам его подарили. — Я села. — Десять лет горбатились, а для неё мы просто «устроились».
В среду, в обеденный перерыв, я как раз заводила в систему чужую заявку — молодая пара, первый взнос впритык, — когда на экране телефона высветилось «мама». Я взяла трубку.
— Свет, ты не на обеде? Не отвлекаю?
— На обеде. Что случилось?
— Да что сразу случилось. — Голос был слишком ласковый. — Приезжайте в субботу ко мне, посидим по-семейному. Игорёк с Алёной и детьми приедут, давно не собирались.
— С чего вдруг все вместе?
— А повод нужен, чтоб мать навестить? Соскучилась. Пирог испеку, твой любимый, с вишней.
Я отложила ручку. Вишнёвый пирог мать пекла в двух случаях: на день рождения и когда ей что-то было нужно. Сегодня был не день рождения.
— А Игорь-то чего? Он к тебе раз в полгода выбирается.
— Вот и выбрался. Что ты допрашиваешь, как на работе своей. Приедете или нет?
Отказаться — значило дать ей повод полгода вздыхать, что дочь от семьи отвернулась.
— Приедем.
— Вот и хорошо, — довольно протянула мать. — Давайте, буду ждать вас.
В субботу вместо того, чтобы возить вещи из однушки, мы поехали к матери. Открыла она сразу, будто стояла под дверью.
— Приехали! Проходите, проходите. Рома, куртку вон туда вешай.
В прихожей пахло тем самым вишнёвым пирогом. Из комнаты выглянул Игорь.
— О, сестрёнка! Сто лет не виделись.
— Привет, Игорь. — Я разулась. — Алёна, привет.
— Привет, Свет, — слабо улыбнулась Алёна с дивана, придерживая на коленях сонную Ксюшу.
Миша гонял по полу машинку, врезаясь ей в ножки стульев, и на моё «привет, Миш» даже головы не поднял.
Стол был накрыт по-праздничному — мать всегда так старалась, когда хотела чего-то добиться: салаты, курица, пирог в середине. Ели, говорили ни о чём: Алёна жаловалась на цены, мать подкладывала Роману курицу, Игорь нахваливал салат. Потом мать отставила вилку, сложила руки на столе — и я узнала это движение. Так она заходила на разговор, который заранее обдумала.
— Свет, я вот всё думаю про Игорька. — Она вздохнула. — Ты же в банке работаешь. У тебя там связи, люди свои. Помоги ему ипотеку оформить, тебе же не трудно.
Игорь оживился, подвинулся ближе.
— Ну а правда, Свет. Ты там как рыба в воде. Замолвишь словечко кому надо — и всё закрутится.
— Замолвлю словечко, — повторила я. — Игорь, я заявки оформляю. Принимаю документы, ввожу в систему. А решает не человек за столом — решает скоринг. Программа смотрит твой доход, твою кредитную историю, твои просрочки. Никакое моё словечко это не перебьёт. Нет такой кнопки.
— Да брось, везде свои люди есть, — отмахнулась мать. — Всё через знакомых делается.
— Ипотеку через знакомых не делают. — Роман отставил чашку. — Это вам не справка в поликлинике. Банк смотрит на цифры, а не на лица. Мы сами всё прошли — нам никто словечка не замолвил.
— Ой, Рома, помолчи, пожалуйста, — оборвала его мать. — Тебя ведь не спрашивали, мы тут семейное дело обсуждаем.
— Так я про семейное и говорю. — Роман усмехнулся. — Это вы семейный обед с ипотеки начали, не я.
— Игорь. — Я повернулась к брату. — Если реально хочешь по-взрослому взять ипотеку — я подскажу как правильно, помогу со всеми тонкостями. Хочешь?
— Ну конечно помоги. — Он кивнул. — Я ж об этом и прошу.
— Хорошо. Тогда слушай. Заказываешь кредитную историю. Закрываем все просрочки. Устраиваешься официально — хотя бы на полгода, чтобы был подтверждённый доход. Перестаёшь хвататься за микрозаймы. Откладываешь на первый взнос. Через год подаём заявку — и я помогу с документами, по-честному.
Игорь нахмурился, отодвинул тарелку.
— Через год? Мне жильё сейчас надо, Свет. У меня двое детей.
— Я знаю. Поэтому и говорю, с чего начать. — Я выдержала паузу. — Закажи историю, Игорь. Прямо на этой неделе. Я почти уверена — там свежие займы. Я тебя знаю.
Он дёрнулся, отвёл глаза.
— Ну взял два займа. Тридцать тысяч всего, детям на одёжку, то-сё. И что теперь? Жить-то на что-то надо.
— Когда взял?
— Да… недавно. В прошлом месяце.
За столом стало тихо. Алёна опустила глаза. Мать растерянно моргнула — она, похоже, и не знала.
— Вот, — сказала я тихо. — Ты даже не на нуле сейчас, Игорь. Ты в хорошем минусе. И продолжаешь брать. Какая ипотека, о чём мы вообще говорим.
Мать пришла в себя первой. И вместо того, чтобы отрезветь, она подалась вперёд:
— Ну так ты ему тем более помоги! Будь поручителем — делов-то. Тебе же банк доверяет, ты там работаешь, ты же свой человек.
— Поручителем? — Я отставила чашку. — Мам, ты вообще знаешь, что это значит? Поручитель — это не подпись для красоты. Это значит: Игорь перестаёт платить — банк приходит ко мне. К моей зарплате, к нашему дому. А он уже не платит — ты только что сама слышала, два займа висят.
— Да заплатит он, что ты каркаешь, — поморщилась мать.
— Он в прошлом месяце новые займы набрал вместо того, чтобы старые закрыть. А я должна за его ипотеку на двадцать лет расписаться? Своим домом?
Мать пожевала губами. Поручительство явно не складывалось. И она зашла с другой стороны — той, с которой начинала.
— Ну раз помочь брату не хочешь… тогда хоть в квартиру их пустите. Поживут, на ноги встанут — рассчитаются с вами потом. Я ж вам в своё время помогла её купить, пятьсот тысяч дала. Не чужие деньги.
— Помогла, мам. Дала пятьсот — мне и Игорю поровну. Я свои в эту квартиру вложила и десять лет выплачивала. Игорь свои профукал. Это не делает квартиру его.
— В однушку — вчетвером? — Роман качнул головой. — Двое взрослых, двое детей. Куда?
— Ничего, в тесноте да не в обиде, — отрезала мать. — Зато не по чужим углам. Мы вон вшестером в двушке росли — и выросли же.
— Да мы потеснимся, Свет, — встрял Игорь. — Нам бы только зацепиться. Год-другой, а там съедем.
— Год-другой, — повторила я. — У нас самих сейчас две ипотеки, Игорь. И свои планы на эту квартиру. Пустим вас — чем дом платить будем, из воздуха?
— Светочка, у вас детей нет, — вклинилась мать, прищурившись. — А у них двое, им тяжело. Имейте совесть, родным помогать надо.
Вот оно. Я знала, что этим закончится.
— Совесть есть, мам. Потому и не полезу в долговую яму. — Я встала. — Теперь слушай ты. В квартиру никто не въедет — мы её сдадим, аренда пойдёт на дом. Поручителем я не буду — это чужой долг на нашей шее. И «по-свойски» в банке ничего не будет. Нет такого.
— Господи, да ты как сапожник без сапог! В банке столько лет работаешь, а толку никакого, — почти выкрикнула мать.
— В том и толк, мам, что сапоги у меня как раз есть. — Я смотрела ей в глаза. — Я каждый день вижу, чем это кончается, когда за родню расписываются: остаются с чужим кредитом и без квартиры. Потому и знаю цену твоему «помоги».
Игорь засопел, отвернулся. Алёна разглядывала скатерть.
Роман поднялся, отодвинул стул.
— Всё. Я устал от этого балагана. Свет, одевайся, едем домой.
Мы оделись в прихожей. Никто не вышел проводить.
К началу лета мы перевезли последние коробки. Однушку сдали — нормальной семье, по договору, на год. Первый арендный платёж я в тот же день отправила на ипотеку дома и впервые за месяцы выдохнула.
Игорь не звонил — ни через неделю, ни через месяц. Мать набрала один раз, сухо, на минуту: спросила про погоду, про здоровье, ни слова про тот обед. Обиделась. Я не стала растапливать — захочет, сама оттает.
В субботу вечером мы сидели на веранде. Двор, который ещё недавно был голой землёй, зазеленел: Роман выложил дорожку из той самой плитки, вдоль забора принялись кусты, у крыльца — тоненькая яблоня. Пахло скошенной травой и соседским шашлыком.
— Прижилась, — Роман кивнул на яблоню. — Думал, не переживёт пересадку.
— Прижилась. Своя ведь. — Я обхватила кружку ладонями.
Есть такая порода людей: палец о палец не ударят, а хотят, чтобы всё было готовенькое. Им кажется, что дом берётся легко — захотел и взял. Они не видят, что за этими стенами десять лет без отпусков и субботние смены. И обиднее всего, когда так думает не чужой, а родная мать и родной брат. Ипотеку дают многим. А вот вытянуть её — это уже про то, кто к ней готов.