— Я ухожу от тебя, Галя, — сказал Виктор, даже не сняв куртку.
Она стояла у накрытого стола. Белая скатерть, парадный сервиз «Северное сияние» — купили ещё в девяносто девятом, по случаю, — хрустальные бокалы, которые она протирала перед каждым праздником ватным диском с уксусом. Посередине на блюде дымилась утка с яблоками и корицей. Галина запекала её два часа, поливая каждые полчаса собственным соком, как делала мама.
— Ты чего? — голос у Галины сел. — У нас же сегодня... последний платёж. Мы закрыли ипотеку. Совсем.
— Я знаю, — Виктор прошёл к креслу, сел, положил ключи на журнальный столик. — Сядь, Галя. Разговор серьёзный.
Она не села. Так и осталась стоять у стола, держа в руках прихватку в виде рукавицы с нарисованным гусём. Прихватку эту они привезли с ярмарки в Суздале лет пятнадцать назад, и гусь на ней давно выцвел, стал бледно-розовым вместо рыжего.
— Светлана ждёт ребёнка, — сказал Виктор ровно, как будто зачитывал что-то по бумажке. — Я должен быть рядом.
Галина даже не сразу поняла его слова. Стояла у стола, держала прихватку и смотрела на него, как на чужого. Потом посмотрела на утку. Утка блестела, яблоки вокруг неё немного подгорели по краям — самую малость, золотисто так.
— Какая Светлана.
— Из «Жемчужины». Администратор. Ты не знаешь её.
Галина знала салон «Жемчужина» — он располагался на улице Мира, наискосок от аптеки, куда она ходила за таблетками от давления. Вывеска там розовая, с завитушками. Она никогда туда не заходила: дорого. Стриглась у Зины во дворе, по триста рублей.
— Сядь, — повторил Виктор. — Нам надо поговорить про квартиру.
— Про квартиру, — повторила Галина.
Она опустилась на стул. Тот самый стул с резными ножками, который они купили на рынке в первый год после переезда в Зареченск, когда ещё было предвкушение. Она тогда завернула каждый стул в одеяло, чтобы не поцарапать при перевозке.
— Квартиру нужно продать, — Виктор говорил без пауз, он, видимо, готовился к этому разговору. — Рыночная цена сейчас хорошая. Агентство «Гарант-Недвижимость» уже смотрело похожие объекты на улице Ленина, там сопоставимые метражи уходят за восемь. Ты получишь треть.
— Треть.
— Ну ты же понимаешь, Галя. Ты не работала. Я тянул всё один.
Она не работала. Это была правда, оформленная очень удобно. Она не работала в смысле — не ходила в офис. Но она работала иначе: вставала в шесть, потому что Виктор уходил рано. Готовила ему завтрак, потом завтрак Алёшке — сыну, который теперь жил в Екатеринбурге с семьёй. Стирала, гладила, убирала трёхкомнатную квартиру на улице Ленина, семьдесят два квадрата. Чинила то, что можно было починить самой. Когда прохудился линолеум «Уют-Классик» в коридоре, она сама нашла мастера, договорилась, проследила. Когда у Виктора была командировка в Самару, она одна сидела с заболевшим Алёшкой, одна вызывала врача, одна ночами меняла мокрые полотенца.
— Треть — это несправедливо, — сказала она.
— Галя, не начинай. Ты же сама понимаешь расклад.
Расклад. Он всегда любил это слово. Расклад, диспозиция, ситуация. Работал прорабом на строительстве жилых комплексов, привык к чётким схемам. Виктор Сергеевич Кормилин, пятьдесят шесть лет, всегда знал, что почём.
Галина поднялась, прошла к плите, выключила конфорку под кастрюлей с картофелем. Картофель разварился — она про него забыла. Постояла спиной к мужу, потом обернулась.
— Когда ты... сколько это уже длится?
— Это не важно сейчас.
— Для меня важно.
Виктор помолчал. Отвёл взгляд к окну. За окном темнело небо над Зареченском, зажигались окна в домах напротив.
— Год примерно. Может, чуть больше.
Год. Она прокрутила в голове прошлый год. Командировки. Их у него всегда было много, это правда. Но он иногда задерживался и без командировок. Говорил: объект. Планёрка. Сверхурочно. Она не спрашивала лишнего. Она вообще привыкла не спрашивать лишнего, потому что Виктор не любил, когда его трогали с вопросами после работы. Устал, мол. Дай отдохнуть.
История из жизни, которую она слышала у соседки Нины Петровны — та рассказывала про свою племянницу, как муж ушёл, и она осталась с двумя детьми. Галина слушала тогда и думала: ну надо же, бывает. Не думала, что и у неё может быть история из жизни.
— Я хочу, чтобы ты собрал вещи сегодня.
— Галя...
— Я слышала тебя. Теперь ты слышишь меня. Сегодня.
Виктор посмотрел на неё с каким-то недоумением, будто не ожидал такого тона. Он, наверное, ждал слёз. Или просьб. Или длинного разговора с попытками выяснить отношения. Галина и сама не понимала, откуда у неё взялся этот голос. Ровный, как дорожная разметка.
Он собирал долго. Ходил по комнатам, открывал шкафы. Она сидела на кухне и пила чай. Не потому что ей хотелось чаю. Просто нужно было что-то делать руками. Чашка была тёплая, это помогало.
В начале одиннадцатого Виктор вышел с двумя сумками.
— Я завтра ещё зайду. За остальным.
— Предупреди заранее.
— Галь, ну не надо так.
— Как?
Он не ответил. Дверь за ним закрылась. Щёлкнул замок. Галина посидела ещё немного, потом встала и начала убирать со стола. Утку она накрыла крышкой и поставила в холодильник. Хрустальные бокалы вымыла, поставила в сервант. Белую скатерть сложила и убрала в ящик.
Потом легла. Не раздеваясь.
Потолок в спальне был белый. Они его красили вместе с Виктором восемь лет назад, прямо перед тем, как въехать после ремонта. Виктор тогда нечаянно капнул краской на линолеум, ругался. Галина оттёрла потом растворителем. Долго оттирала, колени болели.
Она не спала. Лежала и смотрела в потолок. За окном иногда проезжали машины, их свет перебегал по стене. Треть. Он ей предлагает треть от квартиры, в которую она вложила двадцать лет жизни.
Не то что в ипотеку. Это она понимала отдельно, по-другому. В квартиру — как в место. Она скоблила здесь плиту до блеска. Она клеила здесь обои в детской для Алёшки, клеила криво, сама переклеила. Она красила батареи серебрянкой каждые три года, потому что смотреть на облезлые батареи не могла. Она отмывала после гостей, которых звал Виктор, его коллеги-прорабы с жёнами, которые пили и уходили ближе к ночи. Она всё это делала, а теперь ей предлагают треть.
Предательство мужа. Она не думала этим словом сейчас. Она думала другим: несправедливо.
Около двух ночи она встала. Прошла в маленькую комнату, которую они раньше называли кабинетом, хотя Виктор туда почти не заходил. Там стоял старый письменный стол советского производства, тяжёлый, дубовый, который ей отдала тётя Клава перед переездом в деревню. На столе — коробки с документами. Галина любила порядок. Всё по папкам: коммунальные квитанции за последние три года, гарантийные талоны на технику, рецепты врача, школьные грамоты Алёшки — зачем хранила, непонятно, но рука не поднималась выбросить.
Она открыла первую коробку. Искала технический паспорт на квартиру — зачем, не знала толком, просто хотела что-то делать руками. Перебирала листы.
Паспорт нашёлся быстро. А за ним — серая папка с надписью «Документы разные», сделанной её же рукой синей шариковой ручкой. Галина открыла папку. Квитанции из страховой, документы на машину, которую продали три года назад, свидетельство о рождении Алёшки...
И ещё один лист. Плотный, с синей печатью нотариуса.
Галина вытащила его. Поднесла к лампе.
Брачный договор. Составлен и заверен двенадцать лет назад, нотариус Раисова Т.Б., г. Зареченск.
Она читала медленно. Потом перечитала. Потом ещё раз.
Квартира, расположенная по адресу: г. Зареченск, ул. Ленина, д. 18, кв. 47, является личной собственностью супруги Кормилиной Галины Ивановны и в случае расторжения брака разделу не подлежит.
Она помнила, как это было. Двенадцать лет назад Виктор решил открыть свой бизнес. Долго рассказывал про перспективы, про рынок строительных материалов, про то, что он всё продумал. Открыл ООО «СтройМир-Плюс». Брал кредиты. Ещё кредиты. Потом что-то пошло не так с поставщиком, потом с арендой склада. В итоге долги повисли нешуточные. Галина тогда очень испугалась — за квартиру. Она пришла к юристу. Юрист объяснил про брачный договор.
Виктор тогда подписал без особых возражений. Ему было не до того, он метался между кредиторами. Галина оформила всё по-тихому, заплатила нотариусу из своих, отложенных ещё с маминого наследства. И потом... просто забыла. Забыла, потому что долги Виктор в итоге выплатил, «СтройМир-Плюс» закрыл и больше о бизнесе не заговаривал. Жизнь пошла дальше. Ипотека, ремонт, Алёшкина школа. Документ лег в папку и пролежал там двенадцать лет.
Галина сидела над ним долго. Лампа на столе гудела чуть слышно. За окном Зареченск спал.
Она не плакала в ту ночь. Точнее, один раз заплакала — в ванной, под шум воды. Постояла, глядя на себя в зеркало над раковиной. Пятьдесят четыре года. Седина у висков, которую она закрашивала сама, краской из аптеки «Русый №4». Морщины у глаз. Руки немного огрубевшие — вся жизнь в хозяйстве. Она смотрела на себя спокойно, без жалости. Просто смотрела.
Потом умылась холодной водой и легла спать.
Утром она выпила чай, доела вчерашний картофель с маслом и позвонила Алёшке. Долго думала, говорить или нет. Решила сказать.
— Мама, ты серьёзно? — Алёшка помолчал. — Это вообще...
— Алёш, я справлюсь. Я просто говорю тебе, чтобы ты знал.
— Может, мне приехать?
— Не надо. У тебя работа, Катя, Митька маленький ещё. Не надо.
После разговора с сыном ей стало немного легче. Не потому что Алёшка сказал что-то особенное. Просто его голос. Она помнила его голос, когда он был маленьким и прибегал к ней ночью, испугавшись чего-то. Теперь вот она сама позвонила ему, испугавшись. Только не подала вида.
Виктор пришёл за вещами через три дня. Позвонил утром, предупредил, как она просила. Приехал в полдень. Ходил по комнатам, складывал в пакеты свои вещи. Рубашки, инструменты из кладовки, старые журналы «Прораб» и «Строй-Экспо». Галина сидела на кухне и пила кофе. Она специально взяла растворимый — у неё была привычка пить настоящий по воскресеньям, а сегодня была среда, и ей хотелось не нарушать привычки.
— Галь, я хотел сказать, — Виктор остановился в дверях кухни. — Ты уж пойми правильно. Я не хотел так. Просто жизнь.
— Просто жизнь, — повторила она и посмотрела на него.
Он выглядел немного потерянным. Это было непривычно — Виктор всегда знал, куда идти. Пятьдесят шесть лет, широкоплечий, с сединой на висках, с руками, привыкшими держать что-то тяжёлое. И вот стоит в дверях кухни с пакетом от «Магнита» в руках, переминается.
— Агентство хотело бы на следующей неделе осмотреть квартиру, — сказал он. — Для оценки. Я договорился с «Гарант-Недвижимостью».
— Ладно, — сказала она.
Она не стала ничего объяснять. Не время было.
Когда он ушёл, она прошла в маленькую комнату, открыла ящик стола и посмотрела на серую папку. Достала договор, ещё раз перечитала. Потом позвонила в нотариальную контору. Раисова Т.Б. там уже не работала, но контора была та же. Молодой голос на том конце подтвердил: да, документ зарегистрирован, действителен.
Галина положила трубку и сделала себе ещё одну чашку кофе. На этот раз нормального, в турке.
В пятницу к ней пришла соседка Нина Петровна. Они жили в этом доме с самого начала, с тех пор как въехали. Нина Петровна была старше Галины на восемь лет, была вдовой, держала кота Тихона и знала про всех в подъезде всё. Не по злобе — просто так устроена была: за всеми приглядывала, как могла.
— Галочка, что случилось? Я вчера слышу — Витя вещи выносил. В пакетах.
Галина вздохнула и поставила чайник.
— Ушёл он, Нина Петровна.
— Ушёл? — Нина Петровна опустилась на табуретку. — Куда ушёл?
— К другой. Там молодая, беременная.
Нина Петровна долго молчала. Тихон, которого она взяла с собой, вышел из-под стола и потёрся о ногу Галины.
— Ну и ладно, — сказала Нина Петровна наконец. — Ну и пусть.
Это была странная фраза, но Галина не обиделась. Иногда «ну и ладно» — это всё, что можно сказать, когда слов нет.
Они пили чай с баранками. Галина рассказала про брачный договор. Нина Петровна слушала внимательно, кивала.
— Ты смотри, не теряй его, — сказала она про договор. — Это теперь главный документ.
— Не потеряю.
— И к юристу сходи. Мало ли.
Галина уже решила, что сходит. Она нашла адрес юридической консультации на соседней улице, записалась на понедельник.
Юрист Иван Семёнович оказался человеком лет сорока, аккуратным, с тихим голосом. Прочитал договор, покивал.
— Документ составлен грамотно, нотариально заверен, зарегистрирован. Ваша позиция очень сильная, Галина Ивановна. Квартира — ваша личная собственность. Никакой доли ни у кого нет.
— А он может оспорить?
— Теоретически он может подать иск, но судебная перспектива очень слабая. Договор составлен с соблюдением всех требований. Оснований для признания его недействительным практически нет.
— Хорошо, — сказала Галина. — Спасибо.
Она вышла на улицу. Было начало ноября, в Зареченске уже лежал снег. Тонкий, первый. Галина шла по улице Мира мимо салона «Жемчужина» с розовой вывеской. Посмотрела на витрину, не останавливаясь. Прошла дальше.
Неделю она жила в странном состоянии. Не плохом и не хорошем. Просто. Вставала утром, делала дела по дому. Прибиралась — не потому что ждала кого-то, просто порядок её успокаивал. Протирала полкой полироль «Люкс-Блеск», тем же что и всегда. Мыла окна. В кладовке разобрала полки — там скопилось много ненужного за двадцать лет. Выбросила два пакета.
По вечерам она иногда доставала старые фотографии. Не специально — просто разбирала вещи и находила. Вот они с Виктором в девяносто восьмом, ещё до Зареченска. Молодые, смеются. Вот Алёшка на даче, лет пяти, с ведёрком. Вот новогодний стол, кажется двухтысячный год, на ней то синее платье, которое она потом перешила в блузку, потому что жалко было выбрасывать хорошую ткань.
Она смотрела на эти фотографии без особой боли. Это были просто снимки — хорошее время, которое было. Оно не исчезло от того, что Виктор теперь где-то у этой Светланы.
Потом она думала о Светлане. Двадцать девять лет. Администратор в «Жемчужине». Галина пыталась представить: что за человек. Молодая, наверное, яркая. Говорит «клёво» и «ну это как бы да». Виктор, видно, снова почувствовал себя молодым рядом с ней. Мужчинам это нравится. Галина не осуждала. Просто фиксировала.
Она думала ещё о другом. О том, что предательство мужа — это не вчерашний вечер с уткой. Это гораздо длиннее. Это когда она хотела в отпуск в Анапу, а он сказал: деньги нужны на ипотеку. Это когда она присматривала кольцо с небольшим камешком в ювелирном на проспекте и он сказал: ну что за детство, Галь. Это когда она хотела пойти работать после того, как Алёшка вырос, а Виктор сказал: зачем, я зарабатываю достаточно. И она осталась. Согласилась. Это всё теперь складывалось в одну картину, и картина была не страшная. Просто очень понятная.
Психология отношений — она слышала это выражение в какой-то передаче по телевизору. Там говорили про созависимость и про то, как важно иметь свои интересы в браке. Галина тогда смотрела краем глаза, гладила бельё. Думала: это про других. Оказалось, это было и про неё.
На следующей неделе, в четверг, Виктор позвонил утром.
— Галь, мы сегодня в три приедем. Оценщик из «Гарант-Недвижимости», я предупреждал.
— Приезжайте, — сказала она.
— Светлана со мной будет. Ты не против?
— Приезжайте, — повторила Галина.
Она положила трубку. До трёх было ещё пять часов. Она неторопливо приготовила обед. Сварила щи — не для гостей, для себя. Пообедала. Потом прибралась — не для гостей. Просто порядок.
В два она достала серую папку из ящика и положила на стол в гостиной. Рядом положила блокнот, ручку. Потом переоделась. Не в праздничное, но в аккуратное: тёмно-синий джемпер, который она купила три года назад в «Универмаге» и берегла. Тёмные брюки. Заколола волосы.
Они позвонили ровно в три. Нет, чуть раньше — без пяти. Виктор всегда был точным.
На лестничной площадке стояли трое. Виктор. Рядом с ним девушка в розовом пуховике с белым мехом по краю капюшона. Светлана. Галина мельком посмотрела на неё. Ну да, молодая. Крашеная под блондинку, глаза накрашены ярко. Смотрела на Галину с любопытством и чуть сверху — так смотрят, когда немного боятся, но хотят казаться уверенными. Третий был невысокий мужчина в кожаной куртке с папкой под мышкой. Риелтор.
— Здравствуй, — сказал Виктор. — Это Дмитрий Анатольевич, из «Гарант-Недвижимости».
— Здравствуйте, — сказал Дмитрий Анатольевич и протянул визитку.
— Проходите, — сказала Галина.
Они вошли в прихожую. Светлана огляделась, задержала взгляд на серванте с хрустальными бокалами.
— Ну и квартирка, — произнесла она тихо, не Галине, а так, в воздух. — Клёво.
Риелтор достал из папки бланки. Начал обходить комнаты, меряя что-то взглядом, делая пометки. Виктор ходил за ним. Светлана осталась в гостиной, потрогала штору, посмотрела в окно.
— Вид хороший, — сказала она, ни к кому особо не обращаясь. — На центр.
— Да, улица Ленина в центре, — ровно ответила Галина.
— Ну это как бы да, я и говорю, — Светлана повернулась к ней. — Вы тут давно живёте?
— Двадцать лет.
— Двадцать лет, — повторила Светлана, как будто прикидывая что-то. — Большой срок.
Галина ничего не ответила. Подошла к столу, взяла серую папку, открыла.
— Дмитрий Анатольевич, — позвала она, когда риелтор вернулся в гостиную. — Я хотела бы кое-что прояснить до начала оценки.
Риелтор остановился. Виктор тоже вернулся, стал в дверях.
— Вот документ, — Галина положила на стол брачный договор. — Прошу ознакомиться.
Риелтор взял бумагу. Читал долго, медленно. Потом поднял глаза на Галину, потом на Виктора.
— Виктор Сергеевич, вы знали об этом документе?
— Что там? — Светлана шагнула ближе.
— Брачный договор, — сказал риелтор ровным голосом. — По условиям которого данная квартира является личной собственностью... — он посмотрел в бумагу, — Кормилиной Галины Ивановны. Разделу при расторжении брака не подлежит.
Наступила тишина. Не очень долгая, но очень плотная.
— Что? — Светлана переспросила негромко. — Не его квартира?
— Квартира принадлежит Галине Ивановне, — подтвердил риелтор и аккуратно положил договор обратно на стол.
— Витя, — Светлана повернулась к нему. Голос у неё стал другим, не тем, которым она говорила «клёво» и «ну это как бы да». — Ты говорил, что квартира будет наша. После продажи.
— Свет, я сейчас объясню, — Виктор шагнул к ней. — Это старый документ, он...
— Действительный, — вставила Галина. — Я проконсультировалась с юристом. Зарегистрирован, составлен с соблюдением всех требований.
— Витя, — Светлана не слушала Галину. Она смотрела только на Виктора, и взгляд у неё теперь был острый и очень внимательный. — У тебя нет ничего, что ли?
— Свет, подожди, я...
— Нет, ты скажи. У тебя нет этой квартиры. Есть что-нибудь другое?
— Я зарабатываю, у меня работа...
— Работа, — повторила Светлана. Немного помолчала. — А жить где? У тебя же нет своего жилья. Ты говорил — квартира ваша, то есть она общая, значит, половина твоя. Я думала...
— Давайте я, пожалуй, подожду снаружи, — сказал риелтор и вышел в прихожую, плотно прикрыв дверь.
Светлана взяла сумочку с дивана, повесила на плечо. Посмотрела на Галину. Потом снова на Виктора.
— Слушай, — сказала она ему, и во фразе не было злобы, только усталость, как у человека, который понял, что ошибся дорогой. — Ты, получается, нищий.
— Светлана.
— Ну вот. Нет квартиры, нет накоплений, ты сам говорил про кредиты старые...
— Я всё отдал, это давно было!
— Ну и ладно. — Она поправила сумочку. — Я, наверное, пойду.
— Свет, — он шагнул к ней. — Мы же договаривались. Ребёнок.
— Витя, ты — хороший человек, наверное. Но у меня мама одна, у меня... — она не договорила. — Я позвоню тебе.
Она прошла мимо него, кивнула Галине в прихожей, взяла куртку с вешалки. Вышла. Дверь за ней закрылась тихо, без хлопка.
Дмитрий Анатольевич из «Гарант-Недвижимости» пробормотал что-то вроде «всего доброго» и тоже ушёл.
Виктор остался стоять в гостиной. Один.
Галина прошла на кухню, поставила чайник. Слышала, как он ходит по гостиной. Потом он пришёл на кухню.
— Галь.
— Чай будешь? — спросила она.
— Что? — он не понял.
— Чай. Будешь, нет?
— Нет. Галь, нам надо поговорить.
— О чём?
— Об этом договоре. Понимаешь, я тогда подписывал, не особо вникая. Там ситуация была с долгами...
— Я помню. Это была моя инициатива. Я его инициировала, оформила и оплатила. Ты подписал добровольно.
— Ну да, но...
— Но что?
Он молчал. Чайник закипел. Галина налила воду в заварник, поставила чашку.
— Ты же понимаешь, что я не могу уйти ни с чем.
— Ты уходишь к Светлане. Или уже нет?
— Галь, ну...
— Виктор. — Она обернулась и посмотрела на него. — Ты пришёл с оценщиком продавать мою квартиру. Это была твоя инициатива. Я тебя не выгоняла, ты сам решил уйти. Теперь стой в своём решении.
— Квартирный вопрос в браке — это не так просто.
— Я двадцать лет простила деньги на шубу, потому что ипотека. Я простила отпуска. Я простила кольцо, которое хотела. Я могла бы выйти на работу, когда Алёшка вырос, но ты сказал незачем. Теперь ты говоришь, что я — домохозяйка без прав. — Она сделала паузу. — Уходи, Витя.
— Галь, я же...
— Документы есть документы. Тебе юрист скажет то же самое. Уходи.
Он постоял ещё. Переступил с ноги на ногу. Потом, видно, понял, что продолжать этот разговор бессмысленно. Вздохнул. Прошёл в прихожую, надел куртку, взял ключи.
У двери обернулся.
— Галь, это нечестно.
— Знаю, — сказала она. — Только ты не про то говоришь.
Он вышел.
Она закрыла дверь на оба замка. Потом встала, прижалась лбом к двери. Дерево было прохладное. Постояла так, прислушиваясь, пока не стихли его шаги на лестнице.
В гостиной на столе лежал брачный договор. Она прошла, взяла его, убрала в серую папку. Папку положила обратно в ящик. Закрыла ящик.
Потом вернулась на кухню, долила себе чаю. Достала из хлебницы оставшиеся баранки, положила на блюдце. Сидела за кухонным столом и смотрела в окно.
Как я осталась одна после ипотеки — эта фраза пришла откуда-то и сразу ушла. Нет, не одна. Одна — это когда нет себя. А у неё была эта кухня. Этот чай. Этот стол с нацарапанным ещё Алёшкиным карандашом уголком, который она всё время замазывала мебельным маркером. Эта квартира на улице Ленина, семьдесят два квадрата, третий этаж, вид на центр Зареченска.
Её квартира. Полностью оплаченная. Полностью её.
Женщина после пятидесяти и новая жизнь — она слышала такие разговоры в очереди к врачу, читала в журнале «Здоровье», который ей давала Нина Петровна. Там писали про курсы кройки и шитья, про скандинавскую ходьбу, про клубы по интересам. Галина тогда улыбалась вежливо и думала: ну, это для тех, у кого время есть. У неё было хозяйство.
Теперь у неё было время.
Это было странное ощущение. Не радость и не горе. Просто пространство, которое раньше было занято чем-то плотным, а теперь открылось. Она сидела в нём и пока не знала, что с ним делать.
Вечером она прошлась по квартире. Медленно, из комнаты в комнату. Вот спальня. Кровать она уже переставила вдоль другой стены — так, как ей нравилось, а не так, как Виктор хотел, потому что ему так удобнее было вставать. Теперь кровать стояла у окна, и утром в неё попадало солнце.
Вот гостиная. Сервант с сервизом «Северное сияние» и хрустальными бокалами. Она подумала, что можно переставить книги иначе, или вообще поставить сюда что-то другое. Не срочно. Можно подумать.
Вот маленькая комната. Письменный стол тёти Клавы. Тут можно было бы что-нибудь сделать. Она всегда думала, что хорошо было бы здесь шить. У неё были старые выкройки, мамина швейная машинка, «Подольск», которую она хранила в кладовке. Виктор говорил: зачем занимать место, никто уже руками не шьёт. Она убирала машинку подальше.
Бытовая измена — так это называлось в каком-то тексте, который она нечаянно прочитала в интернете, пока искала рецепт утки. Что-то про то, как партнёр постепенно, незаметно, мелкими решениями вытесняет другого из его же жизни. Про отпуск — нет денег. Про работу — незачем. Про кольцо — детство. Про машинку — место занимает. Всё по отдельности звучало разумно. А вместе складывалось в то, что за двадцать лет у неё почти не осталось ничего своего, кроме этой квартиры. И квартира осталась только потому, что она когда-то по тихому пошла к нотариусу.
Она не злилась. Это было удивительно. Она ждала от себя злости, но её не было. Было что-то другое. Что-то похожее на то, как бывает после долгой болезни: немного слабость, немного удивление, что всё-таки вышло.
Она позвонила Алёшке перед сном.
— Мама, как ты?
— Нормально, Алёш. Всё порешалось.
— В смысле?
— В смысле, квартира моя. Есть старый брачный договор. Папа ушёл.
— Мама...
— Я в порядке. Правда. Ты не волнуйся.
— Может, всё-таки приеду?
— На Новый год приедь. С Катей и Митькой. Я вас всех жду.
Она легла спать рано. Спала хорошо. Первый раз за неделю — нормально, без пробуждений в два ночи.
Следующие дни были спокойные. Она разобрала кладовку окончательно. Вытащила мамину швейную машинку, поставила в маленькой комнате, смазала, проверила — работала. Нашла старые выкройки, разложила на столе. Посмотрела.
Она заходила в магазин за продуктами, шла мимо витрин. Остановилась у ювелирного «Огонёк» на улице Мира. Ювелирный этот был маленький, уютный, витрина всегда была чистая. Галина иногда останавливалась у него, смотрела. Давно. Там были серёжки — небольшие, серебряные, с синим камешком в виде капли. Не дорогие, но красивые. Каждый раз, проходя мимо, она смотрела на них через стекло и шла дальше. Деньги нужны на ипотеку. Деньги нужны на ремонт. Деньги нужны вообще.
Теперь ипотека была закрыта.
Она постояла у витрины, посмотрела. Серёжки были на месте, синие капли в серебре. Потом пошла дальше. Не потому что не могла купить. Просто... пусть ещё немного постоят. Она ещё зайдёт.
Прошло ещё несколько дней. Была середина ноября, в Зареченске похолодало, снег лежал уже нормально. Галина сходила к врачу — плановый приём, давление проверить. Давление оказалось в порядке. Врач, молодая женщина лет тридцати пяти, посмотрела на неё внимательно.
— Как вы себя чувствуете?
— Хорошо, — ответила Галина. И удивилась, что это правда.
Она встретила во дворе Нину Петровну с Тихоном.
— Ну как? — спросила Нина Петровна. — Разъехались?
— Разъехались.
— А квартира?
— Квартира моя.
Нина Петровна кивнула удовлетворённо. Тихон потёрся о сапог Галины.
— Правильно, — сказала Нина Петровна. — Ты молодец. Ты всегда была с головой.
Это было лестно, хотя Галина не чувствовала себя молодцом. Она просто тогда испугалась за квартиру и сходила к нотариусу. Если бы не испугалась — не сходила бы.
Виктор позвонил через несколько дней. Утром, в половине десятого.
— Галь. Я хотел поговорить.
— О чём?
— Ну... о нас. О ситуации.
— Виктор, нет никакой «нас» больше. Ты ушёл.
— Галь, Светлана... она...
— Меня это не касается.
— Ну подожди. Я хотел сказать, что, может, мы поторопились. Ты и я. Двадцать лет всё-таки.
Галина помолчала.
— Двадцать лет — это да. Это много. Я всё это время экономила на себе. Не ездила никуда. Не покупала лишнего. Копила, откладывала. Вместе с тобой, как мне казалось. Оказывается, по-разному.
— Галь, ты преувеличиваешь.
— Нет, не преувеличиваю. — Она говорила без злости, просто перечисляла. — Я двадцать лет это делала. Теперь ипотека закрыта. Квартира оформлена. Мне нечего больше копить.
— И что теперь?
— Не знаю. Что-нибудь другое.
— Галь, я могу... если ты не против, я мог бы иногда заезжать. Мы взрослые люди, могли бы просто...
— Нет, — сказала она. — До свидания, Виктор.
Она положила трубку.
Потом налила себе чаю и долго сидела на кухне. Думала. Не о Викторе — о себе. Что она хочет. Что ей сейчас важно. Странный вопрос, которому нет ещё ответа. Двадцать лет она знала, что важно: ипотека, хозяйство, семья, порядок. А что важно теперь?
Швейная машинка «Подольск» стояла в маленькой комнате. Завтра она достанет выкройку, ту, что давно лежала — жакет на осень, простой, с карманами. Посмотрит, есть ли нужная ткань. Если нет, сходит в «Тканьторг» на улице Советской.
Ещё она думала про Алёшку. На Новый год он приедет с Катей и с Митькой. Митьке четыре года, непоседливый, всё трогает. Надо будет убрать хрустальные бокалы повыше. И приготовить что-нибудь, что он любит, — Катя говорила, что он обожает оладьи с вареньем.
Ещё она думала про ювелирный «Огонёк».
В пятницу вечером позвонила подруга Таня. Они дружили ещё со времён, когда обе жили в старом районе, до переезда в центр. Таня была разведена давно, жила одна, работала бухгалтером в строительной фирме — не той, где Виктор, в другой. Они созванивались регулярно.
— Галь, ну как ты?
— Ничего.
— Витя звонил?
— Звонил. Я поговорила и всё.
— И?
— И ничего. Сказала, что нет.
— Молодец.
— Тань, брачный договор спас квартиру. Ты понимаешь? Я бы никогда не подумала. Я про него вообще забыла. Он там лежал двенадцать лет.
— Галь, да это же... это же надо! — Таня засмеялась. — Ну вот. Бывает же такое.
— Бывает, — согласилась Галина. И тоже улыбнулась.
Они поговорили ещё немного. Про Алёшку, про погоду, про то, что Таня собирается на следующей неделе в Ярославль к сестре.
— Может, и ты куда поедешь? — спросила Таня. — Теперь же никто не скажет «нет».
— Может, — сказала Галина. — Я пока не думала.
— А ты думай.
— Ладно.
Она помолчала немного.
— Тань, а хочешь ко мне? Утка у меня в холодильнике стоит. Ещё вполне.
— Утка? Это которую ты запекала?
— Она самая.
— Приеду, — сказала Таня. — Завтра?
— Завтра.
Они договорились на час дня. Галина положила трубку и посмотрела на тёмное окно. За стеклом светились огни Зареченска. Улица Ленина в ноябре — фонари желтоватые, витрины, редкие прохожие.
Завтра придёт Таня. Они доедят утку. Можно будет поговорить по-человечески, без спешки. Давно не было такого — чтобы сидеть и разговаривать спокойно, без оглядки: не мешает ли Виктору, не поздно ли, не слишком ли громко смеются.
Она встала, прошла к серванту, открыла. Хрустальные бокалы стояли ровно. Она достала один, поднесла к свету. Чистый, без разводов. Она всегда тщательно их протирала — ватным диском с уксусом, как мама учила.
Поставила бокал обратно, закрыла сервант.
Прошла в маленькую комнату, включила лампу. Швейная машинка «Подольск» стояла у окна, крышка была поднята. Галина провела пальцем по чёрному корпусу. Немного пыли — она вытрет завтра, перед тем как начать.
Выкройка жакета лежала на столе, придавленная карандашом. Простой крой, без лишних деталей. Она хотела серый. Или тёмно-зелёный — это было бы красиво.
Она выключила лампу и пошла спать.
Утром следующего дня встала рано, как привыкла. В шесть. Только теперь некого было кормить завтраком, и она сделала чай себе, неспешно, с удовольствием. Взяла чашку, прошла в гостиную, села у окна. За окном Зареченск просыпался: машины, дворник с метлой, голуби на карнизе напротив.
В десять она собралась и вышла. Нужно было купить сметаны и зелени — Таня любила, чтобы к щам была хорошая сметана. А ещё она решила зайти в «Тканьторг» на улице Советской — посмотреть на ткань. Тёмно-зелёный, плотный, на жакет.
Она шла по улице Мира. Мимо аптеки. Мимо салона «Жемчужина» с розовой вывеской — не останавливаясь, не думая особо. Мимо булочной, откуда пахло свежим хлебом.
И остановилась у ювелирного «Огонёк».
Серёжки были на месте. Серебряные, с синим камешком. Небольшие, простые, хорошие.
Галина стояла и смотрела через стекло. Потом толкнула дверь.
Внутри было тепло. Молоденькая продавщица подняла глаза.
— Добрый день. Чем могу помочь?
— Вот эти серёжки, пожалуйста, — Галина показала. — Можно посмотреть?
Продавщица достала их из витрины, положила на белый бархатный планшет. Галина взяла. Подержала на ладони. Лёгкие. Синий камешек поймал свет, засветился.
— Примерите? — предложила продавщица.
— Нет, — сказала Галина. — Возьму так. Заверните.
Она пришла домой с небольшим пакетиком. Положила на стол, поставила чайник. Пока чайник грелся, сходила в комнату, принесла маленькое зеркало, которое стояло на комоде. Достала серёжки из пакетика.
Надела. Посмотрела на себя.
Синие капли рядом с лицом. Хорошо.
В час дня позвонили в дверь. Таня пришла раньше на десять минут, как всегда.
— Галка! — она обняла её в прихожей. — Ну смотри на тебя. Что это?
— Серёжки.
— Красивые. Новые?
— Сегодня купила.
— Наконец-то, — Таня разулась, прошла на кухню, огляделась. — Ну и хорошо. Ну и правильно.
Они разогрели утку. Таня нарезала хлеб, Галина достала сметану. Накрыли стол — не парадный, кухонный, в будний день, просто так.
— Рассказывай, — сказала Таня, садясь.
И Галина начала рассказывать. Про брачный договор. Про «Гарант-Недвижимость». Про риелтора с папкой. Про Светлану в розовом пуховике. Про то, как та сказала «нищий» и ушла. Про то, как Виктор стоял потом на кухне и говорил «нечестно».
Таня слушала, качала головой. Потом засмеялась, не зло, просто так, от удивления.
— Галь, ну это же надо. Брачный договор спас квартиру. Это же история. Это же прямо история из жизни.
— История, — согласилась Галина.
— Тебе надо было раньше...
— Тань, — Галина покачала головой.
— Ладно, ладно. Не буду. Ешь.
Они ели. За окном шёл снег — не сильный, ленивый. Ноябрь в Зареченске был такой: серый, тихий. Но кухня была тёплая.
— Что дальше будешь делать? — спросила Таня.
— Не знаю пока. Шить хочу попробовать. Машинка мамина стоит.
— О, хорошо. И?
— И... посмотрю. Может, поеду куда-нибудь. В Кострому хотела давно. Или в Суздаль. Мы там были один раз, давно. Мне понравилось.
— Одна поедешь?
— Можно и одна. Или с тобой, если захочешь.
Таня улыбнулась.
— Захочу, наверное.
Они убрали со стола. Таня помыла посуду, Галина вытирала. Привычно, слаженно, как делали много раз.
— Ну, мне пора, — Таня надела пальто. — Ты позвони вечером.
— Позвоню.
Таня ушла. Галина закрыла дверь, постояла в прихожей. Потом прошла на кухню. Посмотрела в окно. Снег перестал, небо было белёсое, спокойное.
Она подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на серёжки. Синие капли в серебре.
Потом взяла телефон и набрала номер — Таня была уже на улице, Галина слышала фоновый шум.
— Тань, забыла сказать.
— Что?
— Знаешь, а я ведь теперь могу купить те самые серёжки, о которых двадцать лет молчала.
— Ты же только что купила, я видела!
— Ну, — сказала Галина. — Вот именно.