После отмены всех лекарств, что прописал врач, Лялю жестко ломало: бросало то в жар, то в холод, ноги сводило судорогой, голова вспыхивала острой болью, а на языке появлялся вкус металла. Но хуже было другое. Мысли. Они кишели в голове, как черви в трупе, вытряхивали ночью из-под одеяла, гнали то на балкон, то на высеребренную наледью улицу.
Временами накатывала пьяная эйфория, и Ляля хохочущим вихрем проносилась по квартире, танцевала у распахнутого окна и кричала кому-то в телефон про чистый, как душа младенца, снег, про облака и слепящую радость морозного утра.
Но чаще из темного угла комнаты, оттуда, где стоял так и не расстеленный ковер, наползал ужас, хватал сзади черными щупальцами, прижимая к подушке и не давая ни вздохнуть, ни крикнуть в голос. И Ляля, не зная, за что зацепиться в размывающейся реальности, до крови царапала и кусала тонкие руки.
Страх сменялся безысходностью и бессилием. В такие минуты Ляля знала, что, если найти чуточку сил, она заберется на все еще распахнутое окно и, зажмурившись, кулем вывалится вниз. Жаль только, падать слишком низко, надо бы взобраться повыше.
Но Профессору такие разговоры не нравились, он не разрешал шагать в окно, и Ляля терпела. Царапала ножом руки, убегала в лес и плакала навзрыд, впиваясь пальцами в корявый ствол, но терпела.
«Это всего лишь эффект отмены», - успокаивала себя Ляля, разгребая ногами мокрый снег. Если бы она пришла к Профессору раньше, то уже давно решила бы все проблемы. А так только потеряла несколько месяцев на бесполезные походы к врачам и откровенно вредные лекарства. О, как плохо ей было от последнего препарата! Лялю полоскало всю ночь, перед глазами плыло так, что она могла только ползать по квартире, и к утру твердо решила, что больше не встанет с кровати и здесь и умрет. Но позвонил Профессор, велел отменять все таблетки и через неделю приезжать к нему. И Ляле снова пришлось заставить себя жить.
Неделя подходила к концу. Сегодня ужас выгнал её из дома еще до заката, и Ляля четвертый час месила ботинками грязный снег, тщетно стараясь затеряться в перелеске. Но ветви деревьев были безнадежно наги, и окна домов назойливо лезли в глаза. Хотелось бежать всё дальше в темноту, но и по ту сторону перелеска щурились проклятые окна.
«Приходи завтра», - сказал Профессор, и за эти слова Ляля в отчаянии цеплялась, выбиваясь из сил в ночном лесу. Эти слова поворачивали ноги к дому и заставляли возвращаться, пряча от окон заплаканные глаза.
Профессор был единственным, кому Ляля доверяла. Потому ли, что он был лучшим специалистом в своей области, или потому, что не отвернулся, когда она пришла к нему. А может, потому, что однажды Ляля видела, как он кричит и швыряет по кабинету стулья, когда его сын не сдал экзамен, но Ляля доверяла ему больше, чем всем врачам вместе взятым. Она готова была платить любые деньги, лишь бы он помог ей вернуться к нормальной жизни, но Профессор денег не брал, говорил про заинтересованность в ней как в сотруднике, про то, что проще вылечить ее, чем искать кого-то другого. И Ляля верила.
*
– Мы вынуждены прекратить Ваш проект, профессор. – Прозвучал приговор директора. – Нам сильно урезали финансирование, и возможности вкладываться в сомнительные исследования больше нет. Выплатите участникам то, что должны, и займитесь более актуальными вещами.
Профессор умел быть убедительным, но сегодня директор не стал его слушать. И ведь не дождался совсем немного – сегодня испытуемая должна была пройти контрольное обследование, которое показало бы – Профессор был в этом уверен, – что нужный механизм наконец запустился. Еще полгода-год, и они бы получили результаты, которые не снились ни одному Нобелевскому лауреату!
Но ничего, у него есть другой, не менее интересный и перспективный эксперимент, и в МинОбороны давно ждут его начала. Ляля не откажется принять в нем участие, Профессор был уверен.
*
– Здравствуйте, Профессор!
Тот закивал, не отрываясь от компьютера:
- Здравствуй, Ляля. Садись.
Девушка села на краешек стула, быстро перебирая в руках голубые со стразами чётки.
«Нехорошо… – Профессор закрыл файл и поднял голову. – Совсем нехорошо…»
В широко распахнутых глазах металась паника. Девушка часто и прерывисто дышала, иногда всхлипывала, облизывала скатившуюся слезу.
– Приступим? – Профессор поднялся и указал в сторону экспериментальной комнаты. Ляля задрожала и спрятала лицо в ладонях. Профессор смотрел на часы и ждал. Через пару минут Ляля снова подняла голову и решительно кивнула.
«А может не так уж и плохо… Успокоилась в два раза быстрее обычного».
ЭЭГ, МРТ, бесконечные тесты и анализы… Каждое прикосновение к голове или плечу вскидывало в голове ворох панических образов. Ляля глотала слезы, иногда принималась плакать и кусать губы, но обследование старалась не прерывать. Профессор и так тратил на нее свое время, и задерживать его еще больше постоянными перерывами Ляля не хотела.
Он сегодня шутил меньше обычного и явно был чем-то взволнован. Ляля считывала его состояние и пугалась еще больше, но терпела и вопросов не задавала.
«У Игоря прогресс шел быстрее», – с досадой подумал Профессор, разглядывая энцефалограмму.
Но Игорь повесился через два месяца, а Ляля держалась уже полгода.
«Может, потому и держится? Изменения идут медленно, и организм успевает адаптироваться».
Ляля, выплакавшаяся и вымотанная, как обычно после обследования, молча пила чай с горьким шоколадом. Несколько минут Профессор сосредоточенно рассматривал результаты экспериментов, потом поднялся и налил себе чай:
– Устала?
Ляля улыбнулась и подвинула Профессору шоколад:
– Как обычно.
Тот взял кусочек и отошел к окну:
– А от этого состояния?
Ляля долго молчала, только дыхание то учащалось, то замедлялось.
– Какой здесь этаж? – Наконец спросила она.
– Девятый.
– Высоко. Это хорошо. – Шепнула Ляля с плохо скрываемым облегчением.
Профессор резко обернулся:
– Хочешь это прекратить?
Ляля мокрыми глазами смотрела на усыпанное птицами небо:
– А можно?
Профессор, не спуская с девушки взгляда, прошел к двери и запер ее на замок:
– Можно. Но не так, как ты подумала.
Губы Ляли вздрогнули в слабой улыбке, в заплаканных глазах блеснула надежда. Профессор несколько секунд смотрел на нее, потом кивнул и, подвинув стул, сел напротив:
– Мы не можем продолжать то, что делали раньше. Ты сама видишь, толку от этого немного.
Щеки девушки пошли красными пятнами, по ним снова заструились слезы, но Ляля резко вытерла их рукавом и кивнула.
– Но можно попробовать кое-что другое, – Внимательно наблюдая за Лялей, произнес Профессор. Та замерла, разглядывая его руки, потом снова кивнула.
– Ты говорила про ухудшение работоспособности. Мы можем сделать так, чтобы она вернулась на прежний уровень и даже стала выше. Намного выше, Ляля. – Он уловил слабую улыбку и заговорил громче. – Ты сможешь работать без устали часы напролет, сможешь вернуться к тем исследованиям, которые начала, и погрузиться в них глубже. Но для этого нам придется выключить часть твоих эмоций. В том числе, страх и эмпатию.
Ляля вскинула голову и посмотрела на Профессора с такой жаждой, что на секунду тот испугался. Зачем он издевается над девочкой? Она так измучилась от постоянных панических атак, что согласится на что угодно, лишь бы прекратить их. А ведь он точно не знает, какие побочные реакции могут быть у препарата. Что, если она окончательно сойдет с ума?
«Все равно это будет лучше, чем бросать ее сейчас в таком состоянии», – отламывая кусочек горького шоколада, уверенно кивнул самому себе Профессор.
