Есть странное чувство, которое приходит только при пересмотре старого кино. Сам фильм ты по-прежнему любишь. Интонацию помнишь. Реплики узнаёшь раньше, чем их произносят. Но в какой-то момент ловишь себя на простой мысли: а вот это я больше оправдать не могу.
И дело не в том, что мы вдруг стали умнее тех, кто смотрел эти фильмы раньше. Скорее, изменилась оптика. То, что когда-то казалось "обаятельной слабостью", сегодня чаще читается как безответственность. То, что раньше проходило как романтическая неловкость, теперь выглядит вторжением в чужую жизнь. И это, возможно, один из самых интересных эффектов пересмотра советского кино: хорошие фильмы остаются хорошими, но некоторые герои перестают получать автоматическую индульгенцию.
Для меня здесь особенно важна одна вещь. Любить фильм - не значит соглашаться со всем, что делают его персонажи. Более того, сильное кино часто и держится на том, что герой в нём не удобный, не правильный и не симпатичный во всём. Проблема начинается в другом месте: когда обаяние, жанр или ностальгия начинают работать как оправдание поступка, который на самом деле довольно трудно простить.
Первый пример - Рудольф из "Москва слезам не верит". Когда смотришь этот фильм в юности, его линия иногда воспринимается прежде всего как часть большой истории Екатерины: ошибка, разочарование, болезненный опыт, после которого жизнь всё равно идёт дальше. Но с возрастом в этой линии сильнее видно другое. Рудольф - не просто человек, который испугался обстоятельств. В его поведении слишком заметен именно уход от ответственности. Не растерянность, а удобное отступление. Не слабость на секунду, а готовность быстро исчезнуть из чужой беды, если она перестаёт быть для него комфортной.
И вот это сегодня особенно трудно оправдать. Потому что фильм очень точно показывает цену такого исчезновения - не в абстрактной морали, а в реальной человеческой жизни. Екатерина остаётся не с красивой "ошибкой молодости", а с последствиями, которые будет нести уже одна. При этом сам фильм от этого не становится хуже и не требует, чтобы мы всё упростили до лозунга "хорошая женщина, плохой мужчина". Он как раз сильнее: в нём видно, как легко обаятельная мужская самоуверенность может оказаться просто формой трусости.
С Женей Лукашиным в "Иронии судьбы, или С лёгким паром!" ситуация сложнее именно потому, что это комедия. Жанр здесь очень многое смягчает. Мы с самого начала встроены в игру абсурда, совпадений и новогодней условности. И всё же при пересмотре всё сильнее замечаешь: если вынести за скобки праздничную интонацию, в центре этой истории человек, который вваливается в чужое пространство и довольно долго ведёт себя так, будто обстоятельства должны сами всё за него извинить.
Раньше в этом легче было видеть только милую растерянность. Сейчас - уже не только её. В Жене слишком заметна инфантильность. Он не столько злой, сколько внутренне не собранный, не взрослый в моменте, когда от него как раз нужна ясность. И вот это, пожалуй, особенно цепляет при пересмотре: фильм по-прежнему работает, реплики по-прежнему живые, атмосфера по-прежнему уникальная, но обаяние героя уже не закрывает вопрос о границах. Ошибка может быть случайной. Поведение после ошибки - уже не совсем.
Ещё один пример, который с возрастом становится жёстче, - Василий Кузякин из "Любовь и голуби". Это, возможно, один из самых неудобных случаев, потому что фильм устроен так, что сочувствие к герою возникает почти автоматически. Василий смешной, тёплый, узнаваемый, бытовой. В нём очень легко увидеть не разрушителя, а слабого человека, которого куда-то не туда унесло. И всё же если снять с этой истории мягкую народную интонацию, остаётся вещь, которую трудно назвать иначе, чем предательством семьи.
Да, слово жёсткое. Но и поступок не мягкий. За минутным увлечением, за растерянностью, за комизмом стоит чужая боль - жены, детей, дома, который герой сам же и расшатывает. И мне кажется, именно здесь у фильма есть почти болезненная точность: он не даёт превратить Василия в чудовище, но и не обязан делать его выбор безобидным. Сочувствие здесь возможно. Оправдание - уже гораздо меньше.
На этом фоне интереснее становятся и другие фильмы, даже если не разбирать их так подробно. В "Служебном романе" сегодня местами иначе смотрятся некоторые неловкости Новосельцева: раньше они проще считывались как трогательная неуклюжесть, теперь в них сильнее видна смесь слабости, зависимости от обстоятельств и не самой честной внутренней позиции. А в "Афоне" уже труднее романтизировать сам принцип жизни героя - существование, в котором последствия всё время как будто откладываются на потом, а расплачиваются за это не только он сам.
Наверное, именно это и меняется сильнее всего при взрослом пересмотре. Раньше мы легче прощали героям то, что было подано с юмором, обаянием или узнаваемой бытовой интонацией. Сейчас хуже работает сама привычка путать понятность с невиновностью. Понятно, почему герой так поступил, - ещё не значит, что его нужно оправдать. Понятно, почему он слаб, - ещё не значит, что от этой слабости никому не больно.
И, возможно, в этом нет никакого "разоблачения" советского кино. Скорее наоборот. Хорошие фильмы выдерживают и такой взгляд тоже. Они не рассыпаются, когда зритель становится строже. Иногда даже выигрывают: потому что оказывается, что перед нами не музейная открытка с "правильными" персонажами, а живое кино, в котором человек может быть обаятельным, любимым, смешным - и всё равно неправым.
Вот, наверное, мой сегодняшний ответ на этот вопрос. Я уже не могу оправдать не громкие злодейства, а вещи гораздо более бытовые: трусость, исчезновение из ответственности, вторжение в чужие границы, измену, привычку перекладывать последствия своей слабости на других. И чем старше становишься, тем яснее видно: именно такие поступки ранят сильнее всего не в кино, а в жизни. Может быть, поэтому они и в кино перестают казаться пустяком.