Моя подруга работает на скорой. Иногда она звонит мне после смены — не потому что хочет выговориться, а просто потому что не может сразу заснуть. Голова ещё там, в ночи, на каком-нибудь шестом этаже без лифта.
Вызов пришёл в час ночи. Повод — «задыхается, синий». Это на языке диспетчеров означает одно: едем быстро, берём всё.
Адрес — общежитие при учебном заведении. Там живут преподаватели. Шестой этаж. Лифта нет.
Подруга говорит: такие вызовы физически тяжелее всего. Аптечка, дефибриллятор, кислородный баллон, кардиограф — всё это нужно тащить на себе вверх по лестнице, зная, что каждая минута может быть критической. Сатурация крови при острой сердечной недостаточности падает быстро. При показателях ниже 70% счёт идёт не на минуты — на секунды.
Они поднялись. Позвонили жене пациента: «Мы на этаже, где вы?»
Оказалось, охранник на входе отправил их через другой подъезд. Общежитие старое, советской постройки, с переходами между корпусами — такой лабиринт, который знают только те, кто там живёт.
Жена побежала за ключом от перехода. Четыре минуты. Для бригады скорой — вечность.
Когда наконец нашли комнату, хрипы было слышно ещё из коридора.
Мужчина лежал и почти не реагировал на происходящее. Давление — 220 на 100. Пульс — 116. Сатурация — 64%. Сахар крови — 10,1.
Жена объяснила: весь день было высокое давление, снижали сами, к вечеру стало 150 на 90 — решили, что обошлось. Ночью он встал в туалет и начал задыхаться.
Это классическая картина острой левожелудочковой недостаточности — то, что в народе называют «сердечная астма» или отёк лёгких. Резкий скачок давления перегружает левый желудочек. Жидкость из сосудов начинает пропотевать в лёгочную ткань. Человек буквально тонет — только не в воде, а в собственной плазме крови. Именно поэтому такие пациенты сидят, а не лежат: в положении сидя жидкость немного оттекает вниз, становится чуть легче дышать.
Бригада начала работать немедленно: кислород, мочегонное внутривенно, нитраты — для снижения нагрузки на сердце и расширения сосудов.
Через десять минут сатурация поднялась до 89%. Без кислорода — 78%. Хрипы в нижних отделах оставались, но динамика была положительной.
Пациента нужно было везти в больницу.
И вот тут начинается та часть истории, о которой подруга говорит с улыбкой.
Шестой этаж. Лифта нет. Час ночи. Мужчина — не маленький. На носилках лёжа не спустить: повороты лестницы не позволяют. Значит — кресло, вертикально, осторожно.
Жена написала в студенческий чат общежития.
Через десять минут у дверей стояло десять парней.
«Что за тусовка?» — спросил один из них, оглядывая коридор с медицинским оборудованием, кислородным баллоном и явно взволнованной женщиной.
«Ночная тренировка», — ответила подруга.
Она быстро объяснила им задачу. Они не задавали лишних вопросов. Вставали по очереди, менялись на лестничных пролётах, следили, чтобы кресло не кренилось. Один нёс кислород. Другой — аптечку.
Когда вышли на улицу и загрузили пациента в машину, ребята предложили поехать следом — вдруг в больнице тоже понадобится помощь с переноской.
Подруга говорит, что в этот момент у неё что-то сжалось в груди. Не от усталости.
В стационаре сатурация у мужчины уже была 94%. Это значит — довезли вовремя. Это значит — справились.
Есть такое негласное правило у медиков скорой: хороший вызов — это когда пациент живой добрался до приёмного покоя. Всё остальное — детали.
В эту ночь детали сложились удачно. Другой вход, четыре потерянных минуты, шесть этажей без лифта, десять незнакомых студентов и один немолодой преподаватель, который проснулся ночью и не успел понять, насколько близко всё было.
Подруга говорит: самое страшное в таких вызовах — не физическая нагрузка и не темп работы. Самое страшное — это когда люди весь день наблюдают тревожные симптомы и ждут, что «само пройдёт».
Давление 220 на 100 само не проходит.
И лифта на шестом этаже тоже нет.