Черный, как смоль, «Мерседес» ввалился в село Керчомъя, поднимая за собой густой шлейф сухой пыли. Огромный джип резко затормозил возле покосившегося забора деда Матвея. Куры с истошным кудахтаньем брызнули в крапиву.
Дверь с тихим, дорогим щелчком отворилась. На землю спрыгнул Гоша — столичный гость, решивший вкусить северной экзотики. Белоснежные кроссовки, брендовые шорты, темные очки.
У забора на чурбаке сидел Матвей и неспешно строгал топорище. На рев мощного мотора старик даже ухом не повел, только стружка веселее полетела из-под лезвия.
— Здорово, отец! — гаркнул Гоша, по-хозяйски облокачиваясь на сверкающий капот. — Как вам аппарат?
Матвей отложил топор, смахнул с брезентовых штанов древесную пыль и прищурился на приезжего.
— Машина как машина. Железка, — равнодушно отозвался дед.
Гошу такой ответ задел. В городе на его покупку сворачивали шеи, а тут — «железка».
— Какая же это железка, дед? Ты хоть понимаешь, что перед тобой стоит? — Гоша снисходительно хмыкнул и похлопал ладонью по блестящему крылу. — Эксклюзив! Пневмоподвеска, массаж, салон — белая кожа «наппа». Я за нее десять миллионов отвалил! Десять! Представляешь такие деньжищи? Да на них всю вашу деревню со всеми потрохами скупить можно!
Старик тяжело поднялся. Подошел поближе. От него густо пахло махоркой, дегтем и свежим лесом. Он оглядел огромную черную глыбу металла, заглянул через тонированное стекло в девственно-белый салон.
— Десять миллионов, говоришь... — голос у Матвея был тихий, надтреснутый, но такой, что Гоша вдруг перестал улыбаться.
— Ну да, — уже без прежней бравады ответил он.
Матвей сунул натруженные, узловатые руки в карманы старой телогрейки и посмотрел Гоше прямо в глаза. Взгляд у старика был тяжелый, как колодезная вода.
— А вот скажи мне, мил человек... — медленно начал Матвей. — Вот случись тут беда. Тайга ведь кругом. Рубанет мне, скажем, ногу на лесосеке. Или трактором придавит. Кровища хлещет, сам я в мазуте, в грязи болотной, в навозе. До районной больницы — восемьдесят верст по ухабам. Скорая по весне не пролезет, помру ведь.
Матвей сделал паузу, кивнул на сияющий джип и спросил тихо, но так, что у Гоши внутри все оборвалось:
— Ты меня, грязного да окровавленного, на свою белую кожу за десять миллионов положишь? Повезешь спасать? Или побрезгуешь?
В воздухе повисла звенящая тишина. Где-то вдалеке мычала корова, шумел ветер в верхушках вековых сосен.
Гоша открыл было рот, чтобы не задумываясь ответить «конечно!», но осекся. Он живо представил себе грязные, перепачканные навозом и кровью кирзовые сапоги старика на своей идеальной белой «наппе». Представил въедливый запах дегтя в салоне, где еще пахло дорогим заводским парфюмом.
И он промолчал. Опустил глаза. Лицо его густо пошло красными пятнами.
Матвей понимающе усмехнулся одними губами.
— То-то и оно, сынок, — вздохнул старик, разворачиваясь к своему двору и подбирая топор. — Машина твоя, может, и стоит десять миллионов. А вот сколько ты сам стоишь — это еще посчитать надо.
Гоша остался стоять у своего роскошного «Мерседеса», не смея поднять глаз на удаляющуюся сгорбленную спину. Ему было невыносимо, жгуче стыдно. И впервые в жизни десять миллионов показались ему сущей дешевкой.