В забытой богом деревушке, которую даже на старых картах обозначали едва заметной точкой, стоял пересохший колодец. Он стоял здесь, сколько себя помнили старожилы, — а может, и дольше. Колодец не просто пересох: он умер. Дно затянуло чёрной тиной, стены покрылись лишайником, а по краям зияли трещины, будто кто‑то когтями скреб изнутри.
Взрослые обходили его за три версты. Дети слышали от родителей шёпотом передаваемые истории: будто в давние времена в колодец бросали дары, чтобы отвести беду, а потом кто‑то бросил не дары, а проклятия. С тех пор колодец перестал давать воду и начал требовать плату.
Родители строго‑настрого запрещали приближаться к нему. «Не ходи к колодцу, — шептала мать Эриану, сжимая его худенькое плечо. — Он не просто старый. Он голодный». Но дети редко слушают предостережения, особенно когда они звучат так жутко и заманчиво.
Однажды Эриан, Клара и Сем, трое неразлучных друзей, играли на окраине деревни. День выдался хмурый: небо затянуло свинцовыми тучами, ветер гнал по земле сухие листья, а вдалеке глухо ворчал гром. Игра началась как обычно — в догонялки, в прятки, в «кто дальше бросит камень». Но постепенно они оказались у самого колодца.
Сначала они стояли поодаль, перешёптываясь и поглядывая на тёмную яму. Клара хотела уйти, но Сем поддразнил её: «Боишься? Он же пустой!» Эриан, самый любопытный из них, сделал шаг вперёд.
И тогда из глубины донёсся голос.
Он не был человеческим. Он звучал так, будто его проталкивали через тысячи лет тишины и гнили:
— Кинь монеты мне… и получишь подарок…
Дети замерли. Клара побледнела, её губы задрожали. Сем отступил на шаг, но Эриан остался на месте. Его глаза расширились — не от страха, а от какого‑то странного, почти болезненного любопытства.
— Что… что за подарок? — хрипло спросил он.
— Всё, чего ты хочешь, — прошипел голос. — Всё, что ты потерял. Всё, о чём мечтаешь.
Эриан достал из кармана горсть монет — немного, но для ребёнка целое состояние. Он бросил их вниз. Звон получился неестественно долгим, будто монеты падали не в глубину, а в бесконечность.
— Ещё, — потребовал голос.
Эриан бросил ещё. И ещё. Он уже не замечал, как Клара и Сем, дрожа от ужаса, отошли подальше и звали его уйти. Он был заворожён. В голове крутилась мысль: «Я получу то, чего хочу. Я получу то, чего хочу…»
Монеты кончились. Голос изменился. Теперь он звучал властно, торжествующе, почти радостно:
— А теперь… сам прыгай ко мне.
Эриан почувствовал, как его воля угасает. Ноги сами двинулись вперёд, к краю колодца. Он хотел закричать, но голос пропал. В горле стоял ком, а сердце билось так сильно, что, казалось, вот‑вот вырвется из груди.
Из темноты высунулась рука. Она была бледной, почти прозрачной, с длинными, искривлёнными пальцами, покрытыми чем‑то липким и чёрным. Рука схватила его за лодыжку с неожиданной силой и резко дёрнула вниз.
Эриан успел только вскрикнуть — короткий, отчаянный звук, оборвавшийся на полувздохе.
Клара и Сем закричали. Они бросились к деревне, задыхаясь от слёз, спотыкаясь о корни и камни, и всё повторяли: «Эриана утащил колодец! Эриана утащил колодец!»
Взрослые побежали к колодцу. Спустились вниз с фонарями и верёвками. Осмотрели каждый сантиметр — но там не было ничего, кроме пыли, камней и запаха сырости, смешанного с чем‑то сладковатым, тошнотворным, будто гниющими цветами. Ни следа Эриана.
На следующий день колодец завалили камнями и брёвнами. Сверху набили ржавых гвоздей и начертили углём непонятные знаки — то ли обереги, то ли просто отчаянный жест. Место вокруг обнесли забором с табличкой: «ОПАСНО».
Но по вечерам, если прислушаться, кое‑кто говорит, что из‑под земли доносится тихий звон монет. И чей‑то шёпот — точь‑в‑точь голос Эриана:
— Кинь монеты… кинь монеты… мне так одиноко…
А иногда, в самые тёмные ночи, на краю деревни видят тень — высокую, сгорбленную, с руками, свисающими почти до земли. Она медленно бредёт к забору вокруг колодца, останавливается и смотрит… смотрит так, будто ждёт, когда кто‑то подойдёт поближе.