Хотя рационализм как культурный мейнстрим закрепилсяь именно в эпоху Модерна, его история древнее. Формальная логика, акведуки, урбанизация, осадные машины и попытки построить секулярную мораль и право были уже в эпоху античности. Сейчас довольно модно сравнивать кризисы современного западного общества и вестернизированной Азии с кризисом поздней Римской Империи. Это уже превратилось в своеобразный мем - почему мужчины так часто думают о Римской Империи? Потому что в античности Римская Империя была воплощением мужских добродетелей - рациональности, организованности, воинской доблести и стоического отношения к жизни, но несмотря на её огромные завоевания и достижения в конце-концов потерпела крах.
Рациональность как интеллектуальная добродетель имеет весьма древнюю историю, задолго до того, наука оформилась как социальный институт или были попытки построить этическую систему без религиозной веры. Для западного человека здесь лучшими примерами конечно же будут Греция и Древний Рим
В греческих полисах, особенно в демократических Афинах, умение доказать свою правоту перед народным собранием или судом присяжных становилось вопросом жизни и смерти обвиняемого, судьбы военного похода или налоговой политики. Способность аргументировать свою позицию здесь было не только отвлечёнными упражнениями ума, но и инструментом власти.
«Закон – есть разум свободный от страсти»
—Аристотель
Рационалистическая традиция в античности, пожалуй, лучше всего может быть раскрыта через учение Аристотеля, поскольку именно он впервые создал комплексную систему доказательного знания. Его величайшая заслуга — разработка формальной логики, ставшей универсальным инструментом для любого рационального познания. Аристотелевский силлогизм, например, «Все люди смертны. Сократ — человек. Следовательно, Сократ смертен», наглядно демонстрирует, как из истинных предпосылок можно с необходимостью вывести новое знание. Таким образом, рациональность для него — это, прежде всего, способность выстраивать непротиворечивые цепочки доказательств.
Формальная логика тогда была чем-то радикально новым и независимым от традиции и религиозного авторитета. Однако, эмпиризм и материализм тогда не были мировоззренческим мейнстримом, т.е аппарат формальной логики применялся к религиозным и мистическим категориям, что отразилось в поздней античности и средневековье в богатой схоластической традиции.
Формальная логика и сейчас остатётся одной из главный опор рационализма, которой одинаково охотно будут пользоваться и объективный идеалист и сциентист-материалист. Однако нужно помнить, что в традиционном обществе господствует мифологическое, религиозное, магическое мышление, которое часто полагается на веру и традицию и Древняя Греция, несмотря на расцвет философии была именно таким обществом. Сократа казнили за то, что он отрицал богов, нарушал традиции, а также его считали подстрекателем молодежи к развращению нравов.
Что же касается, скажем, Пифагора или Платона - они сами по себе глубоко ударились в мистику или метафизику.
Пифагорейская традиция возникла не как философская школа в современном смысле, а как тайное общество, закрытое религиозно-этическое братство. Число для пифагорейцев было не просто инструментом описания мира, а его глубинной сущностью: «всё есть число». Гармония космоса мыслилась как математически упорядоченная, но при этом сакральная структура, доступ к которой требовал не только рассуждения, но и особого образа жизни, очищения и посвящения.
У Платона подлинная реальность — это не чувственный мир, а мир идей (эйдосов), постигаемый умом, но не через эмпирическое наблюдение. Т.е хотя Платон близок к классическом определению рационализма в том смысле, что ум и логика являются более надежным способом познать реальность, чем чувственный опыт - для философии Платона характерна метафизическая ориентация. Для него материальный и даже социальный мир подобны теням из его знаменитого Мифа о Пещере:
посмотри-ка: ведь люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю ее длину тянется широкий просвет. С малых лет у них там на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих оков. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнем и узниками проходит верхняя дорога, огражденная... невысокой стеной вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, когда поверх ширмы показывают кукол.
... за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа ее так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится, одни из несущих разговаривают, другие молчат.
— Странный ты рисуешь образ и странных узников!
— Подобных нам. Прежде всего, разве ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, свое ли или чужое, кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры?
— Как же им видеть что-то иное, раз всю свою жизнь они вынуждены держать голову неподвижно?
— А предметы, которые проносят там, за стеной; не то же ли самое происходит и с ними?.. Если бы узники были в состоянии друг с другом беседовать, разве, думаешь ты, не считали бы они, что дают названия именно тому, что видят?
Если бы в их темнице отдавалось эхом все, что бы ни произнес любой из проходящих мимо, думаешь ты, они приписали бы эти звуки чему-нибудь иному, а не проходящей тени?.. Такие узники целиком и полностью принимали бы за истину тени проносимых мимо предметов…
Познание у Платона — это не накопление фактов, а «воспоминание» (анамнезис) души о вечных истинах, созерцаемых до воплощения. Конечно, Платон тоже пользовался логическим аппаратом, но для него мышление в духе Аристотеля можно было бы назвать даже вульгарным.
Подводя итог по Греции можно сказать, что рациональность у греков больше проявлялась в культуре спора, правилах рассуждения, формальной логике, метафизических построениях. Да, Платон рассуждал об идеальном государстве, а Архимед строил боевые машины для защиты Сиракуз, но греков в конце-концов завоевали римляне чья форма рациональности была более прагматически ориентирована.
«Недостаточно овладеть премудростью, нужно также уметь пользоваться ею»
—Цицерон
Римляне представляли собой куда более приземлённый лик рационализма — не умозрительный, а именно утилитарно-управленческий. Римляне не добавили почти ничего нового к греческой абстрактной логике или метафизике, но они совершили нечто иное: они построили гигантскую имперскую машину, управляемую формальным правом, военной стратегией и административной рациональностью.
«Надо покорять умом то, что нельзя одолеть силой»
— Марк Аврелий
Даже римские стоики были прагматичны в том смысле, что больше занимались не космологией и метафизикой, а решением более насущного вопроса - где найти моральные силы, чтобы выдержать тяготы повседневной жизни. Христианство конечно-же смогло сделать это лучше в социальном масштабе, чем стоики, забегая вперёд.
Римское право — это древний пример систематизированного, внутренне непротиворечивого юридического порядка, почти не апеллирующего напрямую к богам или мифу. Преторы, юристы и императоры разработали категории (собственность, обязательство, договор, иск, презумпция невиновности), которые действовали независимо от веры и этнической принадлежности подданного. «Пусть погибнет мир, но свершится правосудие» (Fiat justitia, pereat mundus) — это формула чистого процедурного рационализма.
«Мы должны быть рабами законов, чтобы стать свободными.»
— Цицерон
Римская армия была логистическим чудом: дороги, легионы, стандартизированное вооружение, лагеря-крепости, построенные по единому шаблону. Управление империей опиралось на переписи, налоги, писаные указы, чиновничью иерархию и тайную полицию (frumentarii). Это была империя как сложный механизм, где каждый винтик должен был работать предсказуемо.
Если греки дали миру теорию рациональности, то римляне дали её практику. Более того, именно римский образец (корпус Юстиниана, латынь как язык права, идея единой империи) станет через столетия питать европейский абсолютизм, а затем и просвещенный рационализм. Однако, Рим в конечном счёте уступил иррациональному в лице христианской веры и примордиальной ярости варваров и неспособности решить демографический вопрос рациональными методами, пусть и на это потребовалось несколько веков - настолько сильна была имперская машина.
Римское право было гениальным инструментом для имущественных споров, наследования и поддержания порядка среди граждан. Но оно ничего не говорило простому человеку о смысле жизни, о смысле смерти, о том, почему он должен мириться с налогами и бесправием. Рациональность Рима была инструментальной, а не смыслопорождающей, она во многом была нацелена на завоевание, эксплуатацию, угнетение. С этой сугубо инструментальной точки зрения рабство в Древнем мире было не просто данностью, а глубоко рациональным институтом. Римские агрономы — Катон Старший, Варрон, Колумелла — писали практические трактаты об оптимальной эксплуатации рабов, сравнивая их рентабельность с рабочим скотом и инвентарём.
«[Хозяин] должен осмотреть скот; устроить распродажу: продать масло, если оно в цене; вино, лишний хлеб продать, состарившихся волов, порченую скотину,порченых овец, шерсть, шкуры, старую телегу, железный лом, дряхлого раба, болезненного раба, продать вообще все лишнее.»
-Катон Марк Порций
Это была чистая инструментальная утилитарная рациональность, лишённая моральной или метафизической рефлексии: раб стоит столько-то, окупается за столько-то лет, его следует кормить ровно настолько, чтобы он не бунтовал и не умирал с голоду. Стоит отметить. что ценность жизни раба даже в такой системе ценностей всё таки есть, но она сугубо утилитарна:
«Рабам не должно быть плохо: они не должны мерзнуть и голодать. У вилика они всегда в работе: так он их легче удержит от дурного и от воровства. Если вилик не захочет, чтобы рабы вели себя плохо, они себя плохо вести не будут. Если же он это будет терпеть, хозяин не должен оставлять этого безнаказанным. За заслугу он благодарит, чтобы и остальным хотелось вести себя правильно.»
-Катон Марк Порций
Массовый приток рабов из-за границ империи обесценивал труд свободных граждан, консервировал технологическую отсталость (зачем изобретать плуг, если есть дешёвые рабы?) и создавал взрывоопасное социальное напряжение, регулярно выливавшееся в восстания — от Сицилийских до Спартака. Рациональное в краткосрочной перспективе оборачивалось иррациональным на дистанции цивилизации.
Римская религия была формальной, гражданской — по сути, ещё одним бюрократическим ритуалом. В то же трактате Катона De agri cultura молитвы и жертвоприношения часть процесса управления имением, но они также лишены теологической рефлексии, это как часть технологического процесса.
«Хозяин, пришедши в усадьбу и помолившись домашнему лару, должен обойти поместье, если можно, в тот же самый день, а если не в тот же самый день, то на следующий. Когда он увидел, как поместье обработано, какие работы сделаны и какие не сделаны, он должен на следующий день позвать вилика и спросить, что из работ сделано, что остается; выполнены ли работы достаточно своевременно, может ли он выполнить остальные, а также сколько получено вина, хлеба и всего прочего.»
-Катон Марк Порций
Хотя христианство того времени пока не отменяло институт рабства мгновенно оно предложило радикально иную логику обращения с рабами, которая постепенно, в течение нескольких столетий, подточила саму моральную основу классического рабовладения. Для христианского богословия раб — прежде всего душа, равная перед Богом своему господину. Апостол Павел в Послании к Филимону возвращает беглого раба Онисима его хозяину, но при этом требует принимать его «уже не как раба, но как брата возлюбленного». Это создаёт внутреннее напряжение: земное рабство признаётся фактом, но тут же обесценивается духовным равенством.
Более того, христианство целенаправленно обращало рабов как одну из самых мобильных и многочисленных групп римского общества. Рабы, работавшие в домах знати, на рудниках, в городских поместьях, оказывались идеальной миссионерской средой: они были вездесущи, но невидимы для власти, связаны общим тяжёлым положением и открыты для утешения, которого не давала государственная религия. Христианские миссионеры (и просто сочувствующие рабы) доносили новое учение из уст в уста, минуя формальные каналы. Обращённый раб становился агентом влияния внутри дома своего господина.
Стоицизм учил терпеть боль с достоинством, но не объясняло ради чего в конечном счёте. Христианство объясняло, зачем страдать - т.е ради искупления и спасения. Языческий Рим был пирамидой статусов. Христианство (в теории) давало равное достоинство рабу и сенатору — это привлекало низы и женщин. В эпоху чум, войн и нищеты это стало сверхценным.
Авраамический Бог иудеев и христиан был трансцендентен и универсален: он не зависел от судьбы Рима, не требовал жертвоприношений для победы легионов и не нуждался в храмах, построенных императорами. Когда римский полководец Помпей в 63 году до н. э., воспользовавшись распрями между первосвященниками, ворвался в Иерусалимский храм. Никакой статуи, никакого изображения Юпитера под видом Яхве, ни золотого тельца, ни даже абстрактной каменной стелы — только голые стены, ковчег (уже пустой к тому времени) и, возможно, несколько светильников. Для Помпея это было шокирующее откровение: высшая святыня народа, который веками сопротивлялся Риму, оказалась… пустой.
Первые три века н.э. христиане в Римской империи существовали вне закона. Их отказ почитать римских богов и участвовать в культе императора власти расценивали как угрозу империи. В этом смысле авраамическая теология оказалась «антихрупкой»: чем больше гонений, тем сильнее вера; чем больше земных катастроф, тем очевиднее, что Царствие Божие не от мира сего. Римский жрец, увидевший поражение армии, не мог объяснить, почему боги отвернулись от Вечного города, кроме как через тривиальное «гневаются». Христианский епископ (вроде Августина в «Граде Божием») предлагал целую историософию: падение Рима не имеет значения, ибо есть Град Небесный. Иудаизм, правда был этноцентричной религией и поэтому не мог охватить христианский масштаб, в котором не было разницы между эллином и иудеем.
Религиозный пыл верующих и их растущее число дали о себе знать. Перелом наступил в 311 году, когда император Галерий издал эдикт о веротерпимости, а окончательно легализовал христианство Миланский эдикт 313 года, подписанный Константином Великим и его соправителем Лицинием
А что же варвары с которыми так долго воевал Рим? Воевал, надо сказать, вполне успешно потому что уровень технологий и организации римской армии был намного сильнее варварских . Варварские племена (готы, вандалы, франки, гунны) были конечно-же далеки от рациональной культуры. У них не было писаного права, бюрократии, налогообложения. Их связывали кровное родство, верность вождю, общая добыча и — что критически важно — воинская удаль, не знающая пределов. Поздний Рим стал проигрывать варварам вовсе не из-за устаревшей военной доктрины.
Для римского легионера война была работой (с чёткими правилами, стандартизированным обмундированием и пенсией). Для варвара война была образом жизни и наслаждением. Он воюет не потому что обслуживает волю бездушной государственной машины, а потому что он так проявляет свою личную аутентичную силу.
Огромные завоевания обернулись для Рима со временем и большими издержками. Эффект масштаба со временем обернулся против Империи: содержание огромной армии на всех границах, строительство дорог, крепостей и гигантский бюрократический аппарат требовали все возрастающих трат - у варваров таких проблем не было, но все они видели в Риме лакомый кусочек.
У этой римской рациональной машины был ещё один скрытый дефект: она систематически пожирала собственное человеческое основание и речь на сей раз вовсе не идёт о рабах, а о свободном римском населении. Это было следствием урбанизации, сложных экономических отношений в римской империи, побочными эффектами технической инфраструктуры, упадком семейной и сексуальной этики и бессилием бюрократического аппарата перед демографическим вызовом. Римское государство, построенное на формальном праве, рынке и милитаризованной бюрократии, оказалось бессильно перед тем, что сейчас назвали бы демографическим кризисом. Экономическая эффективность (крупные латифундии с рабским трудом) разорила средний класс свободных крестьян, из которого веками набирались легионы и рождались граждане. Безземельная масса стекалась в Рим, где антисанитария, перенаселение и свинцовые водопроводы (гениальный, казалось бы, инженерный трюк) вызывали хроническое отравление и бесплодие. Ирония в том, что сама римская урбанистическая рациональность — бани, акведуки, плотная застройка — стала идеальным инкубатором для эпидемий. Когда Антонинова чума и чума Киприана выкосили миллионы, империя смогла лишь пересчитать трупы, но не восстановить рождаемость.
Рациональное управление не может родить ребёнка за отчаявшихся родителей. Римские императоры пытались бороться с малодетностью законами (например, Lex Papia Poppaea, штрафовавший бездетных), но бесплодные постановления не могли заменить утраченной веры в будущее. Особенно губителен для демографии был вопрос недвижимости:
«Земли, отторгнутые в войнах у соседей, римляне частью продавали, а частью, обратив в общественное достояние, делили между нуждающимися и неимущими гражданами, которые платили за это казне умеренные подати. Но богачи стали предлагать казне бо́льшую подать и таким образом вытесняли бедняков, и тогда был издан закон, запрещающий владеть более, чем пятьюстами югеров. Сперва этот указ обуздал алчность и помог бедным остаться на земле, отданной им внаем, так что каждый продолжал возделывать тот участок, который держал с самого начала. Но затем богачи исхитрились прибирать к рукам соседние участки через подставных лиц, а под конец уже и открыто завладели почти всею землей, так что согнанные с насиженных мест бедняки и в войско шли без всякой охоты, и к воспитанию детей проявляли полное равнодушие, и вскорости вся Италия ощутила нехватку в свободном населении, зато все росло число рабских темниц: они были полны варваров, которые обрабатывали землю, отобранную богачами у своих сограждан.»
-Плутарх
Крестьянин, вытесненный с земли дешёвым импортным зерном, не хотел заводить семью в городской нищете - это не только нерационально, это ещё обрекало детей на бедственное существование. В то же время аристократ, отравленный свинцом из роскошных кубков, мог физически потерять способность к зачатию. Наконец, религиозная мораль христиан, иудеев и даже варваров оказалась более жизнеспособной в деле сохранения семейных ценностей, чем римская религия, низведенная до формального, инструментального ритуала.
Позднеримские авторы говорили и о кризисе отношений полов как отражение более широкого нравственного распада. У Ювенала брак предстает как пространство обмана, роскоши и измены; у Сенеки семейная нестабильность выводится из утраты самодисциплины; у Тацита разложение брака включено в общий кризис римской аристократической морали.
Когда римская армия стала нанимать варваров же в свои ряды (чтобы компенсировать нехватку граждан), она сама запустила механизм самоуничтожения. Варвары не понимали абстрактного понятия «империя». Они понимали конкретного полководца, который платит золотом, и когда империя перестала платить — они шли грабить Рим. Когда римская пограничная система прохудилась из-за нехватки людей, малые группы варваров легко просачивались вглубь, разоряя тылы. Со временем Римская империя пала, а сам Вечный Город со временем стал центром когда-то гонимого христианства.
Несмотря на крах империи, всё равно её наследие Рима остаётся сильным и по сей день. Римская Империя вдохновляла многих мыслителей Модерна, государственников, учёных, юристов, военных. В истории Рима искали рецепты централизации власти и управленческой дисциплины. Даже те, кто проклинал Рим за рабство и жестокость или те, кто разграбляли его, учились у него тому как строить долговременные институты, не рассыпающиеся после смерти первого вождя.