Погода в тот день стояла промозглая, какая часто бывает в конце октября, когда осень уже окончательно теряет остатки тепла и заливает город бесконечной серой моросью. Дворники старого седана размазывали воду по лобовому стеклу, создавая мутные разводы, через которые с трудом пробивался свет фар встречных машин.
В салоне пахло мокрой тканью, табачным дымом, въевшимся в обивку кресел за многие годы, и еще чем-то кисловатым, напоминающим старый пластик. Мила сидела на пассажирском сиденье, вжавшись спиной в холодную дверь, и почти ничего не замечала вокруг. За окном проплывали серые коробки дворов, одинаковые витрины сетевых магазинов, голые ветки тополей вдоль дороги, но взгляд девушки был прикован к другому.
Она смотрела на руки Платона, лежавшие на руле.
Широкие ладони с коротко подстриженными ногтями, обручальное кольцо на безымянном пальце правой руки, тонкая полоска светлой кожи на запястье, где обычно прятались часы. Сейчас часов не было, и это пустое место казалось Миле странным, почти неприличным, словно он специально снял их перед этой поездкой. Руки были совершенно спокойны, даже довольны. Он вел машину уверенно, не суетился, не оглядывался по сторонам, будто все уже давно решил и теперь просто довозил до нужного места последнюю деталь какого-то плана.
Мила перевела взгляд на его лицо, но Платон смотрел строго вперед, лишь изредка бросая короткие взгляды в зеркало заднего вида. В салоне царила тишина, нарушаемая лишь шумом мотора и мерным шорохом дворников, и тишина эта становилась все более невыносимой.
Когда они проехали мимо длинного ряда административных зданий из серого бетона, Мила вдруг заметила, как привычный городской пейзаж за окном начал меняться. Жилые дома сменились промышленными постройками, потом потянулись глухие заборы, ангары, складские помещения с ржавыми воротами. Она знала этот район, слышала о нем от знакомых, но сама здесь никогда не бывала. Место считалось неблагополучным даже днем, а в сумерках, которые уже начинали сгущаться, подавно.
Машина свернула в узкий проезд между двумя длинными кирпичными складами.
Вот тогда внутри у Милы что-то оборвалось. Холодное понимание поднялось откуда-то из живота и растеклось по всему телу.
Она повернулась к отчиму, стараясь говорить ровно, хотя голос предательски дрогнул.
— Здесь нет нотариусов.
Платон не ответил. Даже не посмотрел в ее сторону. Его пальцы лишь чуть крепче сжали руль, и машина продолжила медленно катиться по разбитому асфальту.
— Мы не к нотариусу, а к специалисту, — произнес он наконец таким тоном, каким говорят с надоевшим ребенком, не понимающим взрослых дел.
Мила почувствовала, как сердце забилось быстрее. Где-то в груди зародился глухой страх, но она подавила его, заставляя себя мыслить трезво. Ей восемнадцать, она совершеннолетняя, она студентка первого курса юридического факультета, она умеет анализировать ситуацию. Никакие специалисты не принимают в складских районах по вечерам.
— Остановите машину, — сказала она тихо, но твердо.
— Не начинай.
В его голосе появились знакомые нотки раздражения, те самые, которые Мила слышала каждый раз, когда пыталась отстоять свое мнение дома. Сначала он закатывал глаза, потом начинал кричать, а потом делал так, как считал нужным, совершенно не обращая внимания на ее слова.
Она потянулась к своей сумке, лежавшей на коленях. Там был телефон, старенький смартфон, который она купила на стипендию, но в котором были записаны номера всех, кто мог бы помочь.
— Остановите, — повторила она громче и решительнее.
Платон резко ударил ладонью по рулю. Звук получился гулким, неожиданно громким, и Мила вздрогнула.
— Сиди тихо! Ты слишком долго мешала взрослым людям решать вопросы. Поняла меня? Слишком долго!
После этой фразы все окончательно встало на свои места. Картинка сложилась, как пазл, который она долго отказывалась собирать. Запах табака в машине, отсутствие часов на руке, странный маршрут, его нервозность, прикрытая маской спокойствия, его слова про специалиста. Не до конца, не в подробностях, но достаточно для того, чтобы осознать главное.
Он что-то задумал. Что-то плохое. Что-то, что касалось ее напрямую.
Мила снова потянулась к сумке, нащупала холодный корпус телефона. Ей нужно было позвонить. Тетя Вера, преподавательница с кафедры, кто угодно. Но Платон перехватил ее движение быстрее, чем она успела вытащить телефон. Его рука дернулась с руля, схватила сумку за ремешок и швырнула ее вниз, под свои ноги. Машина вильнула, но он тут же выровнял ее.
— Потом заберешь, — бросил он сквозь зубы.
Мила хотела возразить, но язык словно присох к небу. Она смотрела, как ее сумка валяется в грязном коврике под водительским сиденьем, и чувствовала себя совершенно беспомощной.
Машина наконец остановилась у длинного кирпичного склада с высокими металлическими воротами, покрашенными темно-зеленой краской, которая местами облупилась и обнажила ржавый металл. За воротами, в глубине небольшого дворика, освещенного тусклым фонарем, стоял темный микроавтобус. Чуть поодаль виднелся еще один автомобиль, кажется, старый внедорожник с тонированными стеклами.
Рядом с микроавтобусом стояли двое мужчин в темных куртках.
Они не курили, не разговаривали друг с другом, не смотрели в телефоны. Просто стояли и ждали. Их позы были расслабленными, но в этой расслабленности чувствовалась такая уверенность в себе, что у Милы похолодели пальцы. Такие люди не суетятся. Такие люди не оглядываются по сторонам, потому что знают: здесь им ничего не угрожает. Им не нужно изображать угрозу, они сами и есть угроза.
Платон вышел из машины первым. Он хлопнул дверью громче обычного и направился к незнакомцам широким, чуть нервным шагом. Мила видела через запотевшее стекло, как он приблизился к тому, что стоял чуть впереди, видимо, главному, и достал из внутреннего кармана куртки плотный бумажный конверт. Конверт был желтоватым, стандартным, какие продают в любом канцелярском магазине, но в руке Платона он выглядел зловеще.
Он передал его мужчине.
Тот взял конверт, но не стал открывать и пересчитывать содержимое. Только взвесил его на ладони, словно определяя сумму по весу, и коротко кивнул в сторону микроавтобуса. Движение было скупым, почти ленивым, но в нем читался окончательный приговор.
Платон сказал что-то быстро, сердито, размахивая рукой. Мужчина выслушал его с каменным лицом, не перебивая, потом что-то коротко ответил. Платон замер на секунду, потом резко развернулся и пошел обратно к машине.
Он распахнул пассажирскую дверь.
Порыв холодного ветра ударил Миле в лицо, принеся с собой запах сырого бетона и еще чего-то металлического, неприятного.
— Выходи.
Голос Платона звучал глухо и безжизненно. Таким голосом отдают команды подчиненным, с которыми не церемонятся.
— Что вы делаете? — спросила Мила, хотя уже понимала ответ.
— То, что надо было сделать раньше.
Он наклонился к ней ближе, и она увидела его глаза. В них не было ни злости, ни сожаления, ни даже того привычного раздражения, с которым он смотрел на нее последние полгода после смерти матери. В них была пустота. Жуткая, абсолютная пустота человека, который принял решение и больше не испытывает по этому поводу никаких эмоций.
— Пошла вон, оборванка, — прошипел он, и каждое слово ударило ее, как пощечина. — Надоело кормить чужую благодарность. Сколько можно. Твоя мать жалела тебя, а я не обязан. Ты мне никто. Никто, слышишь? Отработанный материал.
Он схватил ее за рукав пальто и с силой дернул на себя.
Мила попыталась ухватиться за сиденье, но пальцы соскользнули с гладкой обивки. Она почувствовала, как треснула ткань пальто у плечевого шва, услышала этот звук, резкий и окончательный, и в следующую секунду ее выволокли из машины на холодный, пропитанный влагой воздух.
Ноги в легких ботинках подвернулись на неровном асфальте. Мила потеряла равновесие и начала падать, уже представляя, как ударится коленями о грязный бетон, но чья-то рука перехватила ее за локоть и удержала на месте.
Это был один из тех двоих. Тот, что стоял чуть позади главного, моложе, с короткой стрижкой и тяжелым взглядом из-под низко надвинутой кепки. Он удержал ее не грубо, без лишнего нажима, одним точным движением, но пальцы его сомкнулись на ее локте с такой силой, что сопротивляться было бессмысленно.
Мила замерла, пытаясь отдышаться.
Пальто сползло с одного плеча, открывая тонкую водолазку, совершенно не греющую в этом промозглом октябрьском воздухе. Ветер тут же пробрался под одежду, заставляя кожу покрыться мурашками. Или, может, это был не ветер.
Она подняла глаза на мужчину, державшего ее за локоть. Тот смотрел не на нее, а куда-то поверх ее головы, на Платона, который все еще стоял возле распахнутой дверцы машины.
— Документы? — спросил мужчина отрывисто.
— С собой нет. В сумке, — ответил Платон и полез обратно в салон.
Он вытащил Милину сумку и бросил ее на асфальт, прямо под ноги незнакомцам. Содержимое частично высыпалось наружу: блокнот, ручка, зеркальце, упаковка недорогих салфеток. И телефон, который отлетел в сторону и теперь лежал экраном вверх, отражая мутный свет фонаря.
— Телефон забери, пригодится, — сказал Платон, заметив это.
Мужчина, который держал Милу, кивнул своему напарнику. Тот неторопливо наклонился и подобрал смартфон, стряхнул с него капли воды и сунул в карман куртки. Мила наблюдала за этим с чувством, будто у нее отнимают последнюю ниточку, связывающую с нормальным миром.
— Отпустите меня, — сказала она, и собственный голос показался ей чужим, слишком тихим и беспомощным. — Пожалуйста. Вы не понимаете. Он обманывает вас. Какая бы ни была сделка, он вас обманет. Он всегда всех обманывает.
— Заткнись, — бросил Платон уже из машины. — Еще одно слово, и я лично тебе рот заклею.
Мужчина, державший Милу за локоть, впервые посмотрел ей прямо в глаза. Взгляд у него был тяжелый, изучающий, но в нем не читалось ни жестокости, ни садистского удовольствия. Так смотрят на инструмент, который предстоит использовать по назначению. И от этого становилось еще страшнее.
— Пойдем, — сказал он ровным голосом и потянул ее в сторону микроавтобуса.
Мила попыталась упереться ногами в асфальт, но подошвы ботинок заскользили по мокрой поверхности. Она обернулась через плечо, надеясь увидеть хоть что-то, хоть кого-то, кто мог бы ей помочь. Но вокруг были только глухие стены складов, закрытые ворота и серое небо, с которого продолжала сыпаться мелкая противная морось.
Платон уже сидел в машине и заводил мотор. Через приоткрытое окно до Милы донесся последний обрывок его слов, обращенных то ли к ней, то ли к самому себе:
— Наконец-то. Свободен.
Машина тронулась с места и медленно покатила к выезду со складской территории. Красные габаритные огни удалялись, становясь все меньше и меньше, пока совсем не растворились в наступающих сумерках.
А Мила стояла на мокром асфальте, удерживаемая чужой сильной рукой, и смотрела, как исчезает последняя связь с ее прошлой жизнью.
Дверь микроавтобуса сдвинулась в сторону, открывая темное нутро салона.
— Залезай, — сказал мужчина и слегка подтолкнул ее вперед.
Мила сделала шаг, потом еще один. Внутри микроавтобуса пахло бензином и старой обивкой. На полу валялся пустой пластиковый стаканчик. Она села на холодное сиденье у окна, обхватив себя руками за плечи, то ли пытаясь согреться, то ли пытаясь удержать себя в реальности.
Дверь захлопнулась.
Тот, что был главным, сел на водительское место, даже не обернувшись. Тот, что держал Милу, устроился напротив, загородив собой выход, и снова уставился на нее своим странным изучающим взглядом.
— Слышь, папаша твой, — заговорил он вдруг, и в голосе его прозвучала неожиданная насмешка. — Он сказал, ты девка тихая, проблем не будет. А ты, я смотрю, с характером. Это плохо.
Мила молчала, чувствуя, как внутри все сжимается в холодный тугой комок.
— За характер придется отвечать, — продолжил мужчина и достал из кармана ее собственный телефон. — Сейчас мы позвоним кое-кому. И ты скажешь все, что тебе скажут. Поняла?
Мила кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Микроавтобус завелся и тронулся с места, увозя ее в неизвестность, подальше от складов, от брошенной сумки на асфальте и от человека, который еще утром сидел с ней за одним кухонным столом, а вечером продал ее, как ненужную вещь.
Микроавтобус ехал долго. Мила потеряла счет времени, потому что телефон у нее отобрали, а часы она не носила еще со школы. За окнами проплывали темные силуэты домов, редкие фонари, потом начались какие-то лесополосы, потом снова дома, но уже другие, незнакомые. Она пыталась запоминать дорогу, повороты, приметные места, но очень скоро поняла, что это бессмысленно. Мужчина, сидевший напротив, внимательно следил за каждым ее движением.
Его звали Роман, она услышала это, когда водитель обратился к нему на одном из перекрестков. Короткое имя, простое, совсем не бандитское. Но внешность говорила сама за себя. Широкие плечи под темной курткой, тяжелый подбородок, на левой скуле тонкий белесый шрам, который становился заметнее, когда свет встречных машин падал на лицо. Лет тридцать пять, может, чуть больше. Он не выглядел глупым, и это пугало сильнее всего.
Спустя примерно час пути микроавтобус свернул на грунтовую дорогу и, попетляв между какими-то гаражами и покосившимися заборами, остановился возле старого кирпичного дома. Один из тех домов, что строили еще в середине прошлого века для работников небольших заводов. Два этажа, облупившаяся краска на оконных рамах, высокий забор из профнастила, за которым не видно ничего, кроме макушек яблонь.
Водитель заглушил мотор.
Роман вышел первым, потом сдвинул дверь микроавтобуса и кивнул Миле.
— Вылезай. Приехали.
Она спустилась на землю, чувствуя, как затекли ноги после долгого сидения в неудобной позе. Холодный воздух обжег лицо. Где-то далеко, за несколько кварталов, лаяла собака. В остальном стояла тишина, какая бывает только в старых районах глубокой ночью. Мила огляделась, но не увидела ничего, что могло бы дать подсказку о местонахождении. Ни вывесок, ни знакомых зданий, ни указателей.
Роман взял ее за предплечье, на этот раз мягче, чем на складе, но все так же крепко, и повел к дому.
Внутри пахло старой мебелью, сыростью и еще чем-то химическим, напоминающим дешевое моющее средство. Прихожая была тесной, с облезлыми обоями в цветочек и лампочкой без плафона, свисавшей с потолка на скрученном проводе. Слева виднелась дверь в комнату, справа уходила вниз лестница.
— В подвал, — коротко сказал Роман водителю, и тот кивнул, исчезая в темноте коридора.
Милу провели в комнату на первом этаже. Это было что-то среднее между кабинетом и гостиной. Старый диван с продавленными подушками, стол, заваленный какими-то бумагами, несколько стульев, шкаф с выбитым стеклом. На окнах решетки, и Мила заметила их сразу, потому что первым делом посмотрела на пути возможного побега.
— Садись, — Роман указал на стул возле стола.
Она села. Ноги дрожали, но она старалась держать спину прямо. Где-то в глубине сознания билась мысль о том, что нельзя показывать страх. Не перед такими людьми. Они чуют страх, как собаки чуют кровь.
Роман устроился напротив, закинув ногу на ногу. Водитель остался стоять у двери, сложив руки на груди. В помещении повисла пауза.
— Значит так, — заговорил Роман, доставая из кармана тот самый конверт, который передал ему Платон. — Твой папаша сказал, что ты девка тихая. Не будешь орать, не будешь пытаться сбежать, не будешь создавать проблем. Это правда?
Мила сглотнула.
— Он мне не папаша. И это зависит от того, что вы собираетесь со мной делать.
Роман хмыкнул. Не зло, скорее с каким-то оттенком любопытства.
— А ты дерзкая. Это плохо. Дерзкие долго не живут, поняла?
Он вытряхнул содержимое конверта на стол. Деньги, документы, еще какие-то бумаги, сложенные в несколько раз. Мила увидела копию своего паспорта, свидетельство о рождении и, кажется, копию свидетельства о смерти матери. От этого зрелища у нее перехватило дыхание.
— Это он вам отдал? — спросила она охрипшим голосом. — Мои документы?
— А ты думала, мы тебя так, без бумажек, примем? — Роман усмехнулся. — У нас все серьезно. Мы должны знать, кого берем и какие проблемы можем поиметь.
Он взял со стола ее студенческий билет, раскрыл, пробежался глазами по строчкам. Потом перевел взгляд на Милу, и в его глазах мелькнуло что-то новое. Не угроза, но настороженность.
— Юридический факультет, значит. Первый курс. Интересно.
— Что вам интересно? — не выдержала Мила.
— Интересно, почему твой папаша не сказал нам, что ты учишься на юриста. Потому что юристы — это проблемы. У них есть преподаватели, которые их ищут. У них есть одногруппники, которые звонят в полицию. У них есть практики, стажировки, куча всего, что создает информационный шум. Ты должна была исчезнуть тихо, но не получится. Теперь я это понимаю.
Роман замолчал, не сводя с нее тяжелого взгляда. Потом резко поднялся и вышел из комнаты, бросив водителю короткое «Присмотри».
Его не было минут пятнадцать. Мила слышала, как он с кем-то говорил по телефону в соседней комнате. Голос звучал приглушенно, но интонации были жесткими. Он явно злился. Потом дверь распахнулась, и Роман вернулся. В руке он держал телефон, тот самый, что отобрали у нее на складе.
— Сейчас ты позвонишь одному человеку, — сказал он, кладя телефон на стол перед Милой. — Твоей тетке, которая живет в другом городе. Скажешь, что уехала с парнем к морю и месяц тебя не будет. Что телефон потеряла и купишь новый. Что все хорошо и пусть не ищут.
— А если я откажусь?
— Тогда я позвоню Платону и скажу, что передумал. Что возвращаю тебя обратно. Но не сюда, а в его новую квартиру. В мешке. По частям.
Он произнес это совершенно спокойно, будто говорил о погоде. И в этом спокойствии было больше жути, чем в любых криках и угрозах. Мила почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Вы этого не сделаете, — сказала она, сама не веря своим словам. — Потому что тогда у вас будет труп, а труп — это еще больше проблем.
— Умная, — Роман нехорошо улыбнулся. — Но ты не учитываешь одного. Я уже ввязался в это дело. И если ты создашь мне проблемы, я решу их самым простым способом. Мне не нужны сложности. Мне нужна тишина. Так что бери телефон и звони.
Мила смотрела на смартфон, лежавший на столе. Экран был разбит в углу, кажется, еще когда он упал на асфальт там, на складе. Родной, привычный телефон, с которого она столько раз звонила маме, с которого переписывалась с одногруппниками, на котором висела дурацкая наклейка с котом. Сейчас он выглядел чужим, словно орудие пытки.
Она медленно протянула руку и взяла его.
— Какой номер? — спросила она, понимая, что другого выхода нет.
Роман продиктовал. Это был номер тети Веры, маминой сестры, которая действительно жила в Петербурге и с которой Мила почти не общалась последние годы. Но Роман знал и это. Он вообще знал слишком много.
Телефон гуднул несколько раз, прежде чем на том конце ответили. Сонный голос тети Веры прозвучал удивленно:
— Мила? Ты с ума сошла, третий час ночи!
— Тетя Вер, извините, что разбудила, — Мила старалась говорить ровно, хотя горло сжимал спазм. — Я звоню сказать, что уезжаю. С парнем. К морю. На месяц. Телефон мой сломался, это я с чужого звоню. Вы только не волнуйтесь и, пожалуйста, не надо меня искать. Все хорошо.
В трубке повисла пауза. Мила почти физически ощущала, как тетя переваривает услышанное.
— С каким парнем? Ты никогда не говорила про парня. И куда к морю в октябре? Мила, что происходит? У тебя голос странный.
Роман сделал жест рукой, мол, закругляйся.
— Теть Вер, правда, все нормально. Я просто устала. От учебы, от всего. Мне надо отдохнуть. Не ищите меня, хорошо? Я сама позвоню, когда вернусь. Обещаю.
Она нажала отбой, не дожидаясь ответа, и положила телефон на стол.
Руки дрожали так сильно, что пришлось спрятать их под столом, чтобы Роман не заметил.
— Молодец, — сказал он. — Хорошая девочка. А теперь расскажи мне про квартиру.
— Про какую квартиру? — не поняла Мила.
— Про ту, которую твой отчим отдал нам за тебя. Мы должны были получить однокомнатную в спальном районе. Он сказал, что квартира его. Но знаешь, что мне не нравится?
Роман наклонился вперед, положив локти на стол. Его лицо оказалось совсем близко, и Мила увидела, какие у него светлые глаза. Совершенно не вязавшиеся с его грубой внешностью.
— Мне не нравится, что ты студентка юрфака, — продолжил он. — Мне не нравится, что твоя тетка явно что-то заподозрила. И мне очень не нравится, что твой папаша не сказал нам всей правды. А теперь подумай хорошенько и ответь. Чья это квартира на самом деле?
Мила молчала.
— Твоя? — спросил Роман в тишине.
— По документам пока нет, — ответила она, понимая, что ложь сейчас опаснее правды. — Но по завещанию матери она должна перейти ко мне. Просто я еще не вступила в наследство. Мама умерла пять месяцев назад, полгода еще не прошло.
Роман откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Несколько секунд он сидел совершенно неподвижно, и Мила уже начала бояться, что сейчас произойдет что-то страшное. Но потом он открыл глаза и неожиданно рассмеялся. Сухим, коротким, совершенно невеселым смехом.
— Он продал нам твою же квартиру, — сказал он сквозь смех. — Отчим твой. Продал нас. Понимаешь? Он получил от нас деньги за квартиру, которая ему не принадлежит и никогда не будет принадлежать. А ты, наследница, сидишь здесь. Если ты умрешь, не вступив в наследство, квартира отойдет государству. Если ты исчезнешь надолго, квартиру заморозят до выяснения. В любом случае мы остаемся в заднице.
Он перестал смеяться и посмотрел на Милу так, словно видел ее впервые.
— Ты это знала, когда садилась в машину?
— Нет. Я поняла это, когда вы начали спрашивать про документы. Сопоставила факты.
— Сопоставила она, — передразнил Роман, но уже без злобы. — Ладно, юрист. Значит, так. Ситуация изменилась. Твой папаша нас подставил, и теперь мы с тобой в одной лодке. Ты хочешь жить. Я хочу получить деньги или квартиру. Варианта два. Либо мы возвращаем тебя обратно в город, ты вступаешь в наследство и переписываешь квартиру на нас по договору дарения. Либо...
Он не закончил, но Мила поняла, что второго варианта лучше не слышать.
— Я согласна, — сказала она быстро. — Я сделаю все, что нужно. Но у меня есть одно условие.
Роман удивленно поднял бровь.
— Ты сейчас не в том положении, чтобы ставить условия.
— Я понимаю. Но все же. Когда мы поедем оформлять документы, я хочу, чтобы при этом присутствовал Платон. Я хочу видеть его лицо, когда он поймет, что его план провалился. Что квартира уходит не ему и не мне, а вам. Что он остался ни с чем.
В комнате снова повисла тишина. Роман долго смотрел на Милу, и выражение его лица менялось. Сначала недоверие, потом интерес, потом что-то похожее на уважение.
— Ты хочешь отомстить, — сказал он наконец. — Я правильно понимаю?
— Хочу.
— А квартира тебе самой не нужна?
— Квартира — это просто стены. Моя мама умерла, и с ней умерло все, что было в том доме настоящего. Платон отравил там каждый угол. Пусть она достанется вам. Но я хочу, чтобы он знал, кому именно она достанется. И почему.
Роман поднялся со стула и прошелся по комнате. Остановился у окна, посмотрел на темный двор, потом повернулся к Миле.
— А ты не боишься, что после оформления документов мы от тебя избавимся?
— Боитесь, — ответила Мила, глядя ему прямо в глаза. — Потому что вы не знаете, сказала ли я что-то тете Вере в том разговоре. Какое-нибудь кодовое слово. Или, может, у меня есть друзья, которые уже подняли тревогу. Вы не знаете этого. Поэтому убивать меня сейчас невыгодно. Гораздо безопаснее сделать так, как я предлагаю. Все получают то, что хотят. Вы — квартиру, я — свободу. Платон — ничего.
Роман долго молчал. Потом усмехнулся и покачал головой.
— Зубастая, — сказал он. — Повезло же твоему папаше с падчерицей. Ладно. Будь по-твоему. Завтра утром поедем в город. А сейчас иди спать. В подвал.
Он кивнул водителю, который все это время неподвижно стоял у двери. Тот шагнул вперед и взял Милу за плечо.
— И еще, — сказал Роман, когда она уже была в дверях. — Без фокусов. Если попытаешься сбежать ночью, разговор будет коротким. Ты меня поняла?
— Поняла, — ответила Мила, не оборачиваясь.
Ее отвели в подвал. Это оказалось небольшое помещение без окон, с бетонными стенами и старым матрасом, брошенным прямо на пол. В углу стояло пластиковое ведро, рядом лежало свернутое одеяло. Из мебели больше ничего. Одна тусклая лампочка под потолком, забранная металлической сеткой, освещала все это убожество.
Дверь захлопнулась, и ключ дважды повернулся в замке.
Мила осталась одна.
Она села на матрас, обхватила колени руками и наконец позволила себе заплакать. Беззвучно, уткнувшись лицом в собственные колени. Слезы текли по щекам, оставляя горячие дорожки на холодной коже, но она старалась даже не всхлипывать. Плакать можно было только пока никто не слышит.
Потом слезы кончились.
Мила вытерла лицо рукавом пальто, которое все еще было на ней, и заставила себя думать. О том, что завтра утром они поедут в город. О том, что нужно как-то продержаться эту ночь и не сойти с ума от страха. О том, что Платон, сидящий сейчас в ее квартире, даже не подозревает, какой удар его ждет.
И еще о том, что у Романа, при всей его жестокости, есть одна слабость. Он ненавидит, когда его обманывают. А Платон его обманул. И теперь этот страшный человек с белесым шрамом на скуле и светлыми глазами стал не только ее похитителем, но и ее орудием мести.
С этой мыслью Мила легла на матрас, накрылась колючим одеялом и закрыла глаза. Сон не шел, но она заставила себя дышать ровно. Нужно было отдохнуть. Завтра предстоял важный день. Возможно, самый важный день в ее жизни.
Ночь в подвале тянулась бесконечно. Мила то проваливалась в тяжелое забытье, то вздрагивала и просыпалась от каждого шороха за дверью. Бетонные стены выстуживали тепло, колючее одеяло почти не грело, а матрас пах пылью и еще чем-то затхлым, напоминающим старые вещи, которые десятилетиями лежат на чердаках. Несколько раз она ловила себя на том, что вглядывается в темноту под потолком, туда, где лампочка за металлической сеткой давно погасла по щелчку выключателя снаружи, и пытается представить, что будет завтра.
Страх не уходил, но постепенно уступал место другому чувству. Холодной, расчетливой злости. Мила думала о Платоне. О том, как он сидел за одним столом с ней и мамой, как улыбался, как говорил соседям, что заботится о падчерице, как получал от матери доступ к квартире, к деньгам, к документам. И как легко, как буднично он выбросил ее из машины на грязный асфальт возле склада.
Отработанный материал, сказал он. Оборванка. Чужая благодарность.
Теперь эти слова крутились в голове, заставляя сжиматься челюсти. Мила представляла его лицо завтра, когда он поймет, что все пошло не по плану, и эта картина грела ее лучше любого одеяла.
Под утро она все-таки заснула по-настоящему.
Проснулась от звука открываемого замка. Дверь распахнулась, и на пороге появился вчерашний водитель, которого Роман называл Леней. Коренастый, молчаливый, с вечно недовольным выражением лица. Он поставил на пол пластиковый стаканчик с горячим чаем и тарелку с двумя бутербродами.
— Завтракай. Через час выезжаем, — буркнул он и снова скрылся за дверью.
Мила заставила себя поесть. Хлеб был черствым, колбаса дешевой, а чай почти без сахара, но организм требовал топлива, и она жевала механически, не чувствуя вкуса. Нужны были силы для того, что предстояло.
Через час, когда за ней снова пришли, она уже сидела на матрасе, выпрямив спину и убрав волосы в хвост. Зеркала в подвале не было, но она постаралась пальцами расправить одежду, насколько это возможно, и привести себя в порядок. Грязное пальто с треснувшим швом на плече она накинула поверх водолазки. Выглядела она, наверное, ужасно, но это не имело значения.
Роман ждал ее на первом этаже. Он стоял у окна, пил кофе из большой кружки и смотрел на серый рассвет за забором. Когда Мила вошла, он обернулся и окинул ее изучающим взглядом.
— Выспалась?
— Не очень.
— Ничего. Отоспишься, когда все закончится, — он допил кофе и поставил кружку на подоконник. — Садись в машину. Поехали.
Утро было таким же промозглым, как и предыдущий вечер. Морось не прекратилась, а стала только гуще, и теперь все вокруг тонуло в серой влажной дымке. Мила села в микроавтобус, на этот раз не на заднее сиденье, а в салон, где вчера сидел Роман. Сам он устроился напротив, а Леня занял водительское место. Третий мужчина, которого Мила видела вчера на складе, так и не появился. Кажется, он остался присматривать за домом.
Машина выехала за ворота и покатила по грунтовой дороге к шоссе.
Первое время ехали молча. Мила смотрела в окно, пытаясь запомнить дорогу, но вскоре поняла, что это снова бесполезно. Поселок был маленьким, ни одной заметной вывески, только частные дома, гаражи и бесконечные заборы. Где-то вдалеке дымили трубы какого-то завода.
— Слушай сюда, — заговорил Роман, когда микроавтобус вырулил на трассу. — План такой. Сейчас мы едем в город. Сначала заедем к нотариусу, которого я знаю. Он сделает копии с твоих документов, проверит завещание, скажет, что нужно для вступления в наследство.
— У вас есть свой нотариус? — не удержалась Мила.
— У каждого человека должен быть свой нотариус, — усмехнулся Роман. — Не перебивай. После нотариуса мы едем к тебе домой. Там ты встретишься с Платоном и скажешь ему все, что хочешь. Он будет думать, что мы приехали за деньгами или за документами на квартиру. А потом ты достанешь завещание и объявишь, что квартира твоя. И что ты даришь ее нам.
— А если он не поверит?
— Поверит. Потому что рядом буду я. И Леня. И мы очень убедительны.
Роман откинулся на спинку сиденья и посмотрел на Милу с тем же странным выражением, что и вчера. Смесь любопытства и настороженности.
— Ты понимаешь, что дарственная — это навсегда? — спросил он. — Ты не сможешь передумать через месяц и подать в суд. Не сможешь сказать, что мы тебя заставили. Если ты это сделаешь, будет плохо. Очень плохо.
— Я понимаю, — ответила Мила ровно. — Я уже сказала, квартира мне не нужна. Мне нужна свобода. И чтобы Платон получил по заслугам.
— А что ты будешь делать потом? Когда все закончится?
Этот вопрос застал ее врасплох. Мила задумалась на несколько секунд.
— Вернусь в университет. Восстановлюсь после академического отпуска, если он понадобится. Найду подработку, сниму комнату. Буду жить.
— Одна?
— Одна. У меня есть тетя в Петербурге, но я не хочу к ней переезжать. Я сама.
Роман кивнул, будто принял какой-то ответ только для себя. Потом вдруг подался вперед и сказал тише, так, чтобы Леня за рулем не слышал:
— Запомни одну вещь, студентка. Я не благотворительный фонд. Я помогаю тебе только потому, что так выгоднее для меня. Но если ты сделаешь глупость, если попытаешься сбежать, позвонить кому-то или подать сигнал, когда мы будем у нотариуса, я отыграю ситуацию обратно. Быстро и жестко. Ты поняла?
— Поняла, — ответила Мила, не отводя взгляда.
Впереди показались окраины города. Сначала редкие многоэтажки, потом торговые центры, потом широкие проспекты с плотным потоком машин. Мила вдруг почувствовала, как защемило в груди. Она прожила в этом городе всю жизнь и никогда не думала, что будет возвращаться сюда при таких обстоятельствах. В качестве заложницы, которая везет своих похитителей к нотариусу.
Нотариальная контора находилась в центре, в старом особняке с лепниной на фасаде и тяжелыми дубовыми дверями. Леня припарковался в соседнем дворе и остался в машине, а Роман с Милой вышли и направились ко входу.
— Улыбайся, — тихо сказал Роман, придерживая ее под локоть. — Ты моя племянница. Мы пришли решить наследственное дело. Ничего не бойся, говори только то, что я скажу.
Он вел ее через холл, мимо охранника, который лениво скользнул по ним взглядом и снова уткнулся в телефон. Мила заметила, что Роман держится совершенно спокойно, даже расслабленно. Со стороны они действительно выглядели как родственники, пришедшие решать скучные бумажные вопросы.
Нотариусом оказалась женщина лет пятидесяти с острым взглядом из-под очков в тонкой оправе. Она сидела за массивным столом в просторном кабинете, уставленном шкафами с папками, и, когда Роман с Милой вошли, подняла голову от бумаг.
— Роман Сергеевич, — сказала она без улыбки. — Какими судьбами?
— Дела семейные, Вера Павловна, — ответил Роман, усаживаясь в кресло напротив. — Вот, племянница моя, Мила. У нее мать умерла полгода назад, нужно наследство оформлять.
Нотариус перевела взгляд на Милу. Этот взгляд был цепким, профессиональным, и под ним Мила вдруг почувствовала себя совершенно голой.
— Документы принесли?
Роман положил на стол папку, которую все это время нес с собой. Свидетельство о смерти матери, копию завещания, паспорт Милы, свидетельство о рождении.
Нотариус раскрыла папку и начала просматривать бумаги. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая только шелестом страниц и тиканьем старинных часов на каминной полке.
— Завещание заверено нотариально, — произнесла она наконец. — Все правильно. Квартира переходит к дочери, Милане Викторовне. Срок для вступления в наследство еще не прошел. Вы вовремя.
Мила почувствовала, как Роман слегка сжал ее локоть под столом. Жест был почти незаметным, но очень красноречивым. Молчи. Не дергайся.
— Что нужно для вступления? — спросил Роман.
— Заявление о принятии наследства. Оно подается в течение шести месяцев со дня смерти наследодателя. Срок еще есть. Также нужна справка с последнего места жительства умершей, справка о составе семьи на момент смерти. И, разумеется, квитанция об оплате госпошлины.
Нотариус отложила бумаги и посмотрела на Милу.
— Девушка, вы совершеннолетняя, поэтому можете подать заявление сами. Никаких опекунов не требуется. Вы понимаете, о чем идет речь?
— Понимаю, — сказала Мила.
— Хорошо. Тогда вот список документов, которые вам нужно собрать. — Она протянула через стол листок с напечатанным перечнем. — Как соберете, приходите, будем открывать наследственное дело.
Роман взял листок и сунул его в карман.
— Спасибо, Вера Павловна. Мы еще зайдем.
— Заходите, — кивнула нотариус, снова утыкаясь в свои бумаги.
Когда они вышли на улицу, Мила почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Она только что сидела в кабинете нотариуса с документами в руках. Она могла бы закричать, позвать на помощь, попросить вызвать полицию. Но она не сделала этого. Потому что полиция не дала бы ей того, что даст Роман. Возможности посмотреть Платону в глаза.
— Молодец, — сказал Роман, когда они сели в микроавтобус. — Не дергалась. Не глупила. Теперь едем к тебе домой.
— Он сейчас там? — спросила Мила.
— По моим данным, да. И его новая жена тоже. Я узнавал. Так что сцена будет полной.
Машина тронулась с места. Город за окном просыпался. Люди шли на работу, спешили к остановкам, везли детей в сады и школы. Обычная жизнь, в которой Мила еще вчера участвовала наравне со всеми. А теперь она сидела в микроавтобусе с двумя бандитами и ехала вершить правосудие.
Через двадцать минут они свернули в знакомый двор. Тот самый, где Мила выросла, где каталась на качелях в детстве, где мама водила ее за руку в школу. Девятиэтажка из белого кирпича с синими балконами и скамейкой у подъезда, на которой обычно сидели бабушки-соседки. Сейчас, по причине плохой погоды, скамейка была пуста.
Леня остановил машину прямо напротив подъезда.
— Дальше пешком, — сказал Роман. — Леня, жди здесь. Если через полчаса не выйдем, поднимайся.
Он поправил куртку, проверил карман, в котором лежали сложенные документы, и посмотрел на Милу.
— Готова?
— Готова.
Они вышли из микроавтобуса и направились к подъезду. Мила знала этот путь наизусть. Третий этаж, квартира тридцать четыре. Та самая дверь, которую мама красила два года назад в светло-серый цвет. Та самая дверь, из-за которой сейчас, наверное, доносился шум телевизора и голос беременной Лерки, новой жены Платона.
Роман нажал на звонок.
За дверью что-то зашумело, потом послышались шаги. Щелкнул замок.
Дверь распахнулась.
На пороге стоял Платон. В домашнем халате, с чашкой кофе в руке. Волосы взлохмачены, под глазами мешки. Он явно только проснулся.
Увидев Милу, он замер.
Чашка дрогнула в его руке, и несколько капель кофе упали на порог.
— Ты... — выдохнул он, и голос его сорвался. — Как ты...
— Живая, — сказала Мила и шагнула вперед, оттесняя его от двери. — И очень хочу с тобой поговорить, папочка. Впустишь? Или мне прямо здесь, на лестничной клетке, рассказать соседям, куда ты меня вчера отвез?
Платон стоял на пороге и смотрел на Милу так, будто увидел призрака. Чашка в его руке дрогнула сильнее, и еще несколько темных капель упало на светлый кафельный пол прихожей. Он то открывал рот, то закрывал, не в силах произнести ни слова, а за его спиной уже слышались тяжелые шаги. Из глубины коридора появилась Лерка, новая жена, закутанная в махровый халат, который был ей уже явно маловат из-за выпирающего живота. Лицо ее было заспанным и недовольным.
— Кого там принесло с утра пораньше? — начала она и осеклась, увидев Милу.
— Доброе утро, — произнесла Мила, переступая порог и отодвигая Платона плечом. — Вы меня, кажется, не ждали. А я вот вернулась.
Лерка перевела взгляд с Милы на Романа, стоявшего в дверном проеме, и лицо ее медленно вытянулось. Женским чутьем она мгновенно поняла, что этот широкоплечий мужчина со шрамом на скуле пришел сюда не с добрыми намерениями.
— Платон, — зашипела она, пятясь в глубь коридора. — Что происходит? Ты говорил, с девкой вопрос решен.
— Заткнись, — бросил Платон сквозь зубы, не оборачиваясь. Он не сводил глаз с Милы. — Ты как здесь оказалась? Мы же договорились...
— С кем вы договорились? — перебил его Роман, входя следом и закрывая за собой входную дверь. — Со мной? Ну так я пришел обсудить детали нашего договора. Потому что вы, уважаемый, кое-что от меня утаили.
Платон побледнел. Мила никогда не видела, чтобы взрослый мужчина менялся в лице так быстро. За секунду из заспанного, но уверенного в себе хозяина жизни он превратился в загнанного в угол зверька, который ищет путь к отступлению и не находит.
— Я не понимаю, о чем вы, — пробормотал он, отступая в гостиную. — Мы же все обсудили. Деньги переданы, девка у вас. Какие детали?
— Девка, — повторила Мила с расстановкой. — Девка. Ты слышишь, Роман? Он даже не называет меня по имени. Я для него не человек. Я отработанный материал. Так, кажется, ты вчера выразился?
Платон метнул в нее полный ненависти взгляд, но промолчал.
— Проходите в комнату, — сказал Роман тоном, не допускающим возражений. — Разговор будет долгим.
Они прошли в гостиную. Мила обвела помещение взглядом и почувствовала, как внутри все болезненно сжалось. Она не была здесь с самых похорон матери. Тогда квартира еще хранила следы маминого присутствия, ее вещи, ее запах, ее любимые шторы на окнах и фотографии в рамках на книжной полке. Теперь все изменилось. Чужие шторы, чужая мебель, чужие фотографии. Лерка полностью перекроила пространство под себя, не оставив ни единого напоминания о прошлой хозяйке. Даже мамин книжный шкаф исчез, а на его месте стоял аквариум с золотыми рыбками, которые бестолково тыкались в стекло.
— Располагайтесь, — процедила Лерка, плюхаясь на диван и демонстративно складывая руки на животе. — Только я не понимаю, зачем эта малолетняя шваль снова в моем доме. Платон, ты же обещал, что мы ее больше не увидим.
— В твоем доме? — переспросила Мила, и голос ее прозвенел, как натянутая струна. — Ты уверена, что дом твой?
— А чей же еще? Мы с Платоном тут живем. Это наша квартира.
— Это квартира моей матери, — сказала Мила медленно и отчетливо. — И по завещанию она переходит ко мне. А вы здесь просто прописаны, Платон Викторович. Просто прописаны.
В гостиной повисла такая тишина, что стало слышно, как на кухне капает вода из неплотно закрытого крана.
Лерка перевела взгляд на мужа. В ее глазах медленно проступало осознание. Не страх, нет, скорее злость человека, который понял, что его обманули.
— Платон, — сказала она низким голосом. — Что она несет? Какое еще завещание? Ты говорил, квартира твоя. Ты говорил, что все оформил.
— Заткнись, я сказал! — рявкнул Платон, и на его виске запульсировала жилка. — Это технические детали. Мы решим.
— Технические детали? — Мила горько усмехнулась. — Ты продал им то, что тебе не принадлежит. Ты получил деньги за мою квартиру. За квартиру, которую мама оставила мне. И ты думал, это сойдет тебе с рук?
— Это не твоя квартира! Ты несовершеннолетняя!
— Мне восемнадцать. Я совершеннолетняя. И я только что была у нотариуса, который подтвердил, что завещание действительно, а срок вступления в наследство еще не истек. Хочешь взглянуть на справку?
Она кивнула Роману, и тот не спеша достал из внутреннего кармана куртки сложенный лист бумаги. Тот самый, что дала Вера Павловна. Роман развернул лист и протянул Платону.
Платон не взял. Он стоял, опустив руки, и только желваки ходили под кожей.
Лерка, напротив, вскочила с дивана и выхватила бумагу у Романа из рук. Пробежала глазами по строчкам, и лицо ее побагровело.
— Ты, — прошипела она, поворачиваясь к мужу. — Ты говорил, что все чисто. Что квартира твоя. Что мы продадим ее и купим дом побольше за городом. Я из-за тебя бросила свою квартиру, переехала сюда, сделала ремонт за свои деньги! А теперь выясняется, что ты мне врал?
— Лера, успокойся, тебе вредно волноваться, — забормотал Платон, пытаясь взять ее за руку.
Но та вырвала руку с такой силой, что едва не ударила его по лицу.
— Не трогай меня! Ты, нищий, лживый... Ты даже квартиру себе не смог обеспечить! Я думала, ты мужик, а ты...
— Заткнись! — взревел Платон так, что аквариумные рыбки испуганно метнулись в сторону. — Все вы заткнитесь! Это моя квартира! Я в ней прописан! Я жил с этой женщиной пять лет, я ухаживал за ней, когда она болела, я...
— Ты ухаживал? — перебила Мила, и голос ее дрогнул от подступивших слез, которые она тут же подавила. — Ты забирал ее зарплату и тратил на свои нужды. Ты не купил ей лекарств в последний месяц, сказал, что денег нет. А сам в этот же день приобрел себе новую магнитолу в машину. Я видела чек. Я все видела.
Платон дернулся, словно от удара.
— Ты врешь, — выдавил он.
— Нет, не врет, — неожиданно подал голос Роман. Он все это время стоял у стены, сложив руки на груди, и наблюдал за семейной сценой с выражением брезгливого интереса. — Я проверил ее слова. Поднял кое-какие документы, пока вы тут ремонты делали. Квартира по завещанию действительно отходит ей. А вы, Платон Викторович, здесь никто. Просто бывший муж покойной владелицы, не более того.
— Что вам нужно? — спросил Платон севшим голосом. — Зачем вы пришли?
Роман отлепился от стены и сделал шаг вперед.
— Я пришел сообщить, что наша сделка расторгнута. Деньги вы мне, разумеется, вернете. В полном объеме. А квартиру получит тот, кому она положена по закону. То есть она, — он кивнул в сторону Милы.
— У меня нет денег, — прошептал Платон. — Я их потратил. На ремонт, на долги, на...
— Это ваши проблемы, — оборвал его Роман. — Срок — две недели. Не вернете — будем разговаривать по-другому.
Лерка вдруг издала странный звук, похожий на смех и всхлип одновременно.
— Денег у него нет? Нет, вы слышали? — она обвела взглядом присутствующих, ища поддержки. — А мне что прикажете делать? Я на шестом месяце! Я вложила в этот ремонт все свои накопления! Я продала свою квартиру на окраине, чтобы...
— Тихо, — сказал Роман, и в его голосе прозвучало столько металла, что Лерка мгновенно умолкла. — Мне не интересны ваши семейные дрязги. Я пришел решить деловой вопрос. И я его решил. А теперь, — он повернулся к Миле, — у тебя есть что сказать напоследок?
Мила сделала шаг вперед и оказалась прямо напротив Платона. Она смотрела ему в лицо, в эти бегающие, затравленные глаза, и чувствовала, как к горлу подступает комок, но не из жалости, а из какого-то древнего, почти животного торжества.
— Ты называл меня оборванкой, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он. — Ты выбросил меня на улицу, как мусор. Ты думал, что я никто, что меня некому защитить, что я сгину и никто не хватится. Ты ошибся, Платон. Ошибся по всем пунктам.
Он молчал, не поднимая глаз.
— А знаешь, что самое смешное? — продолжила Мила. — Если бы ты просто подождал, если бы ты не пытался меня продать, я бы, наверное, согласилась сама отдать тебе эту квартиру. Потому что я не хочу здесь жить. Потому что здесь все пропитано ложью и предательством. Но ты не подождал. Ты показал свое истинное лицо. И теперь ты останешься ни с чем. Совсем ни с чем.
Платон поднял голову и посмотрел на нее. В его взгляде читалась такая ненависть, что у любой другой девушки на месте Милы подкосились бы ноги. Но Мила выдержала этот взгляд. Она прошла через страх еще вчера, в подвале, под тусклой лампочкой, и теперь его ненависть не могла ей ничего сделать.
— Ты пожалеешь, — прошептал Платон. — Ты еще пожалеешь, дрянь.
— Возможно, — спокойно ответила Мила. — Но не сегодня. Сегодня ты собираешь вещи и уходишь из моей квартиры. Сейчас.
— Что?
— Ты слышал. Роман, скажите ему.
Роман отлепился от стены и медленно, с удовольствием растягивая каждое слово, произнес:
— Собирайте вещи, Платон Викторович. Документы, ценности, все, что вам дорого. И вашу супругу заодно прихватите. У вас есть час. Если через час вы еще будете здесь, я вызову участкового, и мы напишем заявление о попытке незаконного проживания в чужой квартире. А заодно, может, и о мошенничестве. Как вам такая перспектива?
Платон открыл рот, но не произнес ни звука.
— Какой участковый? — взвизгнула Лерка. — Вы не имеете права! У нас прописка!
— Прописка не дает права собственности, — отрезала Мила. — Я студентка юридического, так что поверьте, я знаю законы.
Лерка перевела взгляд на мужа, и лицо ее исказилось такой гримасой, что Мила почти ощутила укол сочувствия. Почти.
— Ты, — выдохнула Лерка, и голос ее сорвался на визг. — Ты мне за все ответишь, слышишь? Ты разрушил мою жизнь!
Она развернулась и выбежала из гостиной в спальню. Через минуту оттуда донеслись звуки открываемых ящиков, грохот выбрасываемых вещей и обрывки рыданий.
Платон стоял посреди гостиной, опустошенный и жалкий. Взгляд его бегал от Милы к Роману и обратно, но в этих глазах больше не было ни дерзости, ни злости. Только страх и растерянность.
— Куда я пойду? — спросил он глухо.
— Это не моя проблема, — ответила Мила.
— Я заботился о тебе пять лет.
— Ты заботился о себе. А меня просто терпел рядом, пока это было выгодно. Когда я стала помехой, ты продал меня. Так что не надо говорить о заботе.
Платон опустил голову и медленно побрел в спальню, где бушевала Лерка.
Мила и Роман остались в гостиной вдвоем.
— Зубастая, — повторил Роман свое вчерашнее слово и неожиданно улыбнулся. — Мне нравится, как ты работаешь.
— Я не работаю, — ответила Мила, глядя в окно на серое небо. — Я выживаю.
Из спальни доносились крики Лерки, звон посуды и глухие удары, словно кто-то бросал на пол чемоданы. Платон что-то отвечал приглушенным голосом, но слов было не разобрать.
Прошло около сорока минут. За это время Мила ни разу не присела, так и стояла у окна, глядя на двор, в котором прошло ее детство. Роман молча сидел в кресле, листал что-то в телефоне и не вмешивался.
Наконец дверь спальни распахнулась, и в коридор вышли Платон с Леркой. У обоих в руках были сумки и пакеты с вещами, на плече у Платона висел рюкзак, из которого торчал угол ноутбука. Вид у обоих был потерянный и усталый. Лерка больше не кричала, только зло зыркала по сторонам, а Платон выглядел так, словно постарел лет на десять.
— Мы уходим, — сказал он, не глядя на Милу.
— Ключи на тумбочку, — ответила она.
Платон секунду помедлил, потом снял с кольца ключ от входной двери и бросил его на тумбочку. Звук металла о дерево показался Миле оглушительным, почти символическим.
— Ты еще пожалеешь, — повторил Платон вполголоса, проходя мимо. — Обещаю.
— Я уже жалею, — ответила Мила. — Жалею, что мама тебе поверила.
Он ничего не сказал. Просто вышел за дверь, и Лерка вышла за ним. Входная дверь захлопнулась, и в квартире воцарилась тишина.
Мила медленно опустилась на стул. Ноги дрожали, руки тряслись, но внутри пульсировало странное, почти пьянящее чувство освобождения. Она подняла голову и встретилась взглядом с Романом.
— Ну что, — сказал он, поднимаясь с кресла. — Дело сделано. Теперь у нас есть еще один разговор.
— О дарственной, — кивнула Мила.
— Верно. Ты обещала, что перепишешь квартиру на меня. Платон ушел. Срок пошел.
Мила взяла со стола свой телефон, который Роман вернул ей еще утром. Экран был разбит, но аппарат работал. Она разблокировала его и положила перед собой.
— Роман Сергеевич, — сказала она ровным голосом, — вы помните, что я вчера звонила тете Вере с вашего разрешения?
— Помню.
— И вы помните, что я сказала ей, что уезжаю на месяц?
— И что?
— А то, что я не сказала ей ни одного кодового слова, — Мила подняла на него глаза. — Вы ведь проверяли, да? Пытались понять, подала ли я сигнал.
Роман нахмурился, но не ответил.
— Кодового слова не было, — продолжила Мила. — Потому что кодовым словом была сама пауза в разговоре. Я сделала ее слишком длинной. Тетя Вера работала кризисным психологом двадцать лет, она знает, что такие паузы означают. Можете не сомневаться, она уже подала заявление в полицию о моем исчезновении. Возможно, прямо сейчас его рассматривают. И если я не появлюсь в отделении в ближайшее время...
Она не закончила предложение. Смысл был ясен.
Роман смотрел на нее долго и тяжело. Его светлые глаза превратились в две ледяные щели, и Мила почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она зашла слишком далеко, и если сейчас ошибется, все может кончиться плохо.
— Ты играешь с огнем, студентка, — произнес он наконец.
— Я знаю. Но у меня нет другого выхода. Я не хочу отдавать вам квартиру, Роман. Это единственное, что у меня осталось от мамы. Но я не хочу и враждовать с вами. Поэтому я предлагаю компромисс.
— Какой?
— Вы даете мне год. За этот год я заканчиваю первый курс, нахожу работу и начинаю зарабатывать. Я буду отдавать вам половину доходов в счет того долга, который Платон вам не вернул. А квартира остается у меня. Как гарантия того, что я не сбегу и не перестану платить.
Роман молчал так долго, что Мила уже начала прощаться с жизнью. Потом он вдруг издал короткий смешок.
— А ты знаешь, сколько мне должен твой папаша?
— Нет, но могу узнать. И поверьте, я отдам. У меня хорошая память и большое желание жить.
Роман прошелся по комнате, остановился у аквариума, посмотрел на золотых рыбок. Потом повернулся и посмотрел на Милу уже без прежней угрозы. Скорее с усталостью.
— Ты могла бы позвонить ментам еще там, у нотариуса, — сказал он. — Почему не позвонила?
— Потому что тогда Платон остался бы безнаказанным. А мне нужно было, чтобы он ушел. Чтобы он перестал считать себя хозяином. Чтобы он знал, что я вернулась и все забрала.
— И ради этого ты готова работать на меня год?
— Ради этого я готова работать на вас два.
Роман снова замолчал. Потом подошел к столу, взял листок со списком документов от нотариуса и аккуратно сложил его.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Пусть будет по-твоему. Год. Но если через год ты не вернешь долг, разговор будет другой.
— Я верну.
— Посмотрим. А пока, — он протянул ей руку, — считай, что договорились.
Мила пожала его широкую ладонь, чувствуя, как холодные пальцы сжимаются вокруг ее запястья. Рукопожатие было крепким, почти до боли, но она выдержала.
— И еще одно, — добавил Роман, отпуская ее руку. — Твой папаша не успокоится. Такие, как он, не успокаиваются. Он попытается вернуться или отомстить. Ты это понимаешь?
— Понимаю.
— Тогда готовься. И позвони своей тете Вере, скажи, что жива и что парень оказался идиотом, а море слишком холодным. Пусть отзовет заявление.
— Откуда вы знаете про парня и море?
— Догадался, — усмехнулся Роман и направился к выходу. — Леня ждет в машине. Если что-то понадобится, звони. Только по делу.
Дверь за ним захлопнулась, и Мила осталась одна в пустой, чужой квартире, которая теперь снова стала ее собственной. Она стояла посреди гостиной, слушала, как в аквариуме плещутся золотые рыбки, и не знала, плакать ей или смеяться.
Через минуту она взяла телефон и набрала номер тети Веры.
Прошло три месяца.
Январь в том году выдался снежным и морозным. Город накрыло белым покрывалом, которое то подтаивало под редкими солнечными лучами, то снова смерзалось в серую корку на тротуарах. Мила стояла у окна в аудитории юридического факультета и смотрела, как студенты спешат через двор к главному корпусу, поднимая воротники и пряча лица от колючего ветра. Она вернулась к занятиям через две недели после всех событий, пропустив всего несколько дней, и теперь нагоняла программу с ожесточенным упорством.
Жизнь постепенно налаживалась. Квартира, из которой ушли Платон и Лерка, все еще хранила следы чужого присутствия, но Мила понемногу возвращала ей прежний облик. Она выбросила чужие шторы и повесила самые простые, светлые, которые нашла в магазине у дома. Аквариум с золотыми рыбками она продала через интернет, а на вырученные деньги купила подержанный книжный шкаф, почти такой же, как был у мамы. Фотографии матери она восстановила по цифровым копиям, которые хранились в старом ноутбуке. Теперь они снова стояли на полке, и от этого в квартире становилось чуть теплее.
С долгом перед Романом все оказалось сложнее, чем она думала. Сумма, которую Платон получил за нее, была внушительной, почти полтора миллиона рублей. Таких денег у Милы отродясь не водилось. Но Роман, к ее удивлению, не давил. Он вообще вел себя иначе, чем можно было ожидать от бандита. За три месяца он позвонил ей всего несколько раз, и то по делу: один раз попросил проверить какой-то договор купли-продажи, другой раз спросил совета по регистрации автосервиса, который он, оказывается, открывал вполне легально. Мила помогала, чем могла, и каждый раз после этого Роман присылал короткое сообщение: «Зачтено».
В университете никто не знал, что с ней произошло. Одногруппники думали, что она болела. Преподаватели не задавали лишних вопросов. Только кураторша, пожилая женщина с кафедры гражданского права, однажды задержала ее после лекции и спросила, все ли в порядке дома. Мила ответила, что да, все хорошо, и это было почти правдой.
Однажды вечером, в середине января, в дверь ее квартиры позвонили.
Мила как раз сидела над учебниками, разбирая тему наследственного права, что казалось ей теперь горькой иронией. Она подошла к двери и посмотрела в глазок.
На лестничной клетке стоял Платон.
Она не видела его с того самого утра, когда он ушел, швырнув ключи на тумбочку. За три месяца он ни разу не объявлялся, не звонил, не пытался связаться. Мила уже начала надеяться, что он исчез навсегда, уехал в другой город, забыл о ней. Но вот он стоял на пороге, и вид его был совсем не таким, как раньше.
Платон осунулся. Лицо посерело, под глазами залегли глубокие тени, щетина была неопрятной, а куртка, в которую он кутался, выглядела так, будто ее не стирали несколько месяцев. От прежнего уверенного в себе мужчины не осталось и следа.
Мила открыла дверь, но цепочку не сняла.
— Что тебе нужно? — спросила она сухо.
— Поговорить, — голос у него был хриплым, простуженным. — Можно войти?
— Нет.
— Мила, я всего на пять минут. Пожалуйста.
Она колебалась. Потом все же сняла цепочку и отступила в сторону, пропуская его в прихожую. Любопытство пересилило осторожность. Ей хотелось знать, зачем он пришел.
Платон вошел, и Мила заметила, что он слегка прихрамывает. От него пахло перегаром, смешанным с запахом дешевого табака, и этот запах мгновенно наполнил прихожую.
— Выглядишь хорошо, — сказал он, оглядываясь. — Квартиру обжила. Молодец.
— Ты пришел, чтобы сделать мне комплимент? Говори, зачем явился, и уходи.
Платон тяжело вздохнул и прислонился спиной к стене. Выглядел он измотанным до предела.
— Лерка ушла, — сказал он глухо. — Через неделю после того, как мы съехали. Собрала вещи и уехала к матери. Сказала, что я ей больше не нужен. Что ей нужен мужик с квартирой и деньгами, а не нищий бродяга. А ребенка она, кажется, вообще не сохранила. Я не знаю точно.
Мила слушала молча. Эта новость не вызвала у нее ни радости, ни жалости. Только усталое удовлетворение, какое бывает, когда сбывается чужое предсказание. Она с самого начала знала, что Лерка не из тех, кто будет рядом в трудную минуту.
— Ты за этим пришел? Рассказать мне о своих проблемах?
— Нет. Я пришел просить прощения.
Повисла пауза. Мила смотрела на Платона и пыталась понять, искренен ли он или снова играет какую-то роль. За пять лет жизни под одной крышей она научилась различать его настроения, но сейчас не могла прочитать ничего. Он выглядел сломленным, и эта сломленность казалась настоящей.
— Ты продал меня, — сказала она медленно, почти по слогам. — Ты отвез меня на склад и передал чужим людям, зная, что они могут сделать со мной все, что угодно. Ты назвал меня отработанным материалом. И теперь ты просишь прощения?
— Я знаю, что виноват, — Платон потер лицо ладонью. — Я был в отчаянии. Лерка давила, требовала денег, квартиру, будущее для ребенка. Мне казалось, что если я не решу вопрос с тобой, все рухнет. Я был дураком. Я сам все разрушил.
— Ты не был дураком. Ты был преступником. Это разные вещи.
— Да, — он кивнул. — Да, ты права. Преступником. Я хотел избавиться от тебя, потому что ты мешала. Потому что ты напоминала мне о матери. О том, что я жил с ней из-за квартиры, а не из-за любви. О том, что я ничтожество.
Эти слова прозвучали так неожиданно, что Мила на секунду растерялась. Она не ожидала от него такой откровенности. Возможно, он действительно дошел до дна и теперь пытался за что-то зацепиться.
— Где ты живешь? — спросила она, меняя тему.
— Снимаю комнату на окраине. Работаю грузчиком на складе. Денег едва хватает на еду.
— На склад, значит, — усмехнулась Мила. — Судьба у тебя такая, Платон. Склады.
Он не ответил на усмешку. Стоял, опустив плечи, и смотрел куда-то в пол.
— Я понимаю, что не имею права просить, — заговорил он снова. — Но, может быть, ты позволишь мне иногда навещать тебя? Просто так. Без претензий. Без просьб. Я не буду ничего требовать, обещаю. Мне просто... одиноко.
Мила почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не жалость, нет, но какое-то странное, почти научное любопытство. Она изучала право, и одним из краеугольных камней права была идея исправления. Может ли человек измениться? Может ли преступник стать другим?
— Нет, — сказала она твердо. — Ты не будешь меня навещать. Ты не будешь мне звонить. Ты не будешь появляться в моей жизни. Потому что каждый раз, когда я тебя вижу, я вспоминаю запах того микроавтобуса. И треск ткани на плече. И твои слова про благодарность.
Платон поднял голову и посмотрел ей в глаза.
— Ты жестокая, — сказал он тихо.
— Нет. Я просто помню. А теперь уходи.
Он постоял еще несколько секунд, словно ожидая, что она передумает. Потом медленно развернулся и пошел к двери. У самого выхода он остановился и, не оборачиваясь, сказал:
— Тот человек, Роман. Он опасен. Ты понимаешь это?
— Понимаю.
— И ты все равно с ним работаешь?
— Это не твое дело.
Платон кивнул каким-то своим мыслям и вышел за дверь. Мила заперла замок на два оборота и прислушалась. Шаги в подъезде стихали, спускаясь по лестнице все ниже и ниже. Когда хлопнула входная дверь, она выдохнула и прижалась спиной к стене.
Сердце колотилось, но не от страха, а от напряжения. Она только что отказала человеку, который когда-то имел над ней почти полную власть. И этот отказ дался ей труднее, чем она ожидала.
Через несколько дней после визита Платона ей позвонил Роман.
— Зайди ко мне в офис, — сказал он коротко. — Есть разговор.
Офисом он называл небольшое помещение в том самом автосервисе, который открывал последние месяцы. Мила была там пару раз, когда помогала с документами. Место находилось в промзоне, но выглядело вполне прилично: чистый бокс, новое оборудование, несколько наемных механиков, которые, кажется, понятия не имели о прошлом своего начальника.
Мила приехала после занятий, ближе к вечеру. Роман сидел в своем кабинете, который больше напоминал подсобку с железным шкафом и рабочим столом, заваленным накладными и каталогами запчастей. На столе дымилась кружка с кофе, а в углу гудел масляный радиатор.
— Садись, — он кивнул на стул напротив.
Мила села, расстегнула пальто и приготовилась слушать.
— Твой папаша объявился, — сказал Роман без предисловий.
— Я знаю. Он приходил ко мне домой несколько дней назад.
Роман нахмурился.
— И ты мне не сказала?
— А должна была?
— Должна, — отрезал он. — Потому что он опасен. Не физически, он слабак и трус. Но он может навредить иначе. Например, пойти в полицию и написать заявление о том, что его падчерицу похитили, а он знает, кто именно.
— Он не пойдет в полицию. Ему самому есть что скрывать.
— Это сейчас он боится. А что будет, когда ему станет совсем нечего терять?
Мила задумалась. Роман был прав в одном: Платон, загнанный в угол, мог выкинуть что угодно. Особенно теперь, когда Лерка ушла, денег не было, а жить предстояло в съемной комнате с перспективой нищеты и забвения.
— Что вы предлагаете? — спросила она.
— Я предлагаю подстраховаться, — Роман достал из ящика стола тонкую папку и положил перед ней. — Здесь копии всех его долговых расписок. Он должен не только нам. Он должен банку, микрофинансовой организации и какому-то частному лицу, у которого занимал еще при жизни твоей матери. Я собрал это за последние недели.
Мила раскрыла папку и пробежалась глазами по документам. Суммы, даты, подписи. Все выглядело настоящим.
— Если он попробует что-то предпринять, — продолжил Роман, — эти бумаги окажутся в полиции вместе с заявлением о мошенничестве. А заодно мы можем напомнить ему о той сумме, которую он получил от меня и не вернул. Так что пусть сидит тихо.
— Вы хотите его запугать.
— Я хочу, чтобы он исчез из нашего поля зрения. Навсегда. Без шума, без последствий. Ты понимаешь, о чем я?
Мила закрыла папку и вернула ее на стол.
— Понимаю. И я согласна. Пусть исчезнет.
Роман кивнул и убрал папку обратно в ящик. Потом посмотрел на Милу долгим взглядом.
— Ты изменилась, — сказал он вдруг.
— В каком смысле?
— В том самом. Три месяца назад ты была перепуганным зверьком, который пытался торговаться за свою жизнь, сидя в моем подвале. А теперь ты сидишь напротив меня и обсуждаешь судьбу человека, который тебя предал, так спокойно, будто речь идет о погоде. Что с тобой стало?
Мила ответила не сразу. Она взяла со стола кружку с кофе, который Роман налил для нее, едва она вошла, и сделала глоток. Кофе был горьким, но горячим.
— Со мной стало то, что должно было стать, — сказала она наконец. — Я перестала бояться. Я поняла, что страх не помогает. Помогает только холодная голова и знание законов. Поэтому я учусь, работаю и никому не позволяю себя жалеть. Даже вам.
Роман хмыкнул и откинулся на спинку стула.
— А квартира? Ты по-прежнему не хочешь ее отдавать?
— Не хочу. Но долг я верну. С процентами, если потребуется.
— Потребуется, — сказал Роман, но без угрозы, скорее как данность. — Однако я не тороплю. Ты оказалась полезной. Тот договор, что ты проверила, спас меня от крупного штрафа. Механики говорят, ты еще и с налоговой помогла разобраться. Так что, может, через год ты мне не только долг вернешь, но и сама будешь нужна.
— В качестве кого? — насторожилась Мила.
— В качестве юриста. Настоящего, с дипломом. У меня бизнес, мне нужен человек, который разбирается в законах и умеет держать язык за зубами. Ты подходишь по обоим пунктам.
Мила не нашлась, что ответить. Предложение было настолько неожиданным, что она растерялась. Работать на Романа постоянно, быть его юристом, знать все его дела — это было опаснее, чем просто отдавать долг. Но в то же время это давало ей стабильность, защиту и, как ни странно, возможность карьерного роста.
— Я подумаю, — сказала она.
— Думай. Время есть.
Они еще немного поговорили о делах сервиса, о документах, которые нужно было подготовить для налоговой, о новом оборудовании, которое Роман заказал из другого города. Мила записывала что-то в блокнот, задавала вопросы, давала советы. Со стороны они выглядели как обычные деловые партнеры, и это было почти смешно, если вспомнить, с чего все начиналось.
Когда Мила уже собралась уходить, Роман окликнул ее у двери.
— И еще одно. Помнишь, ты говорила, что хочешь посмотреть Платону в глаза, когда он поймет, что проиграл?
— Помню.
— Ты это сделала. И что теперь?
Мила задержалась на пороге, обернулась.
— Теперь я хочу, чтобы он просто исчез. Чтобы я никогда больше его не видела и не слышала о нем. Чтобы последнее, что осталось у меня от него, была та треснувшая ткань на плече пальто. Я ее не зашивала. Специально. Как напоминание.
Роман посмотрел на нее с тем же странным выражением, что и в самый первый день, когда она предложила ему свою сделку. Смесь уважения, настороженности и легкого удивления.
— Ты действительно зубастая, — повторил он в третий раз за эти месяцы. — Ладно, иди. Зачет по долгу за этот месяц я тебе ставлю.
Мила вышла из офиса и направилась к автобусной остановке. На улице снова начинался снег. Крупные хлопья падали на асфальт и тут же таяли, превращая дорогу в серое месиво. Она подняла воротник пальто, того самого, с треснувшим швом на плече, и зашагала к остановке.
В кармане зажужжал телефон. Сообщение от одногруппницы: «Мила, ты где? У нас завтра зачет по гражданскому, ты готова?»
Она улыбнулась, быстро набрала ответ: «Готова. Встретимся в библиотеке».
Это была ее жизнь теперь. Учеба, работа, долги, странные союзники и опасные враги. Но это была ее собственная жизнь, и в ней больше не было места тем, кто считал ее отработанным материалом.
Через несколько дней Роман сообщил ей коротким звонком, что с Платоном поговорили. Подробностей он не рассказал, а Мила не спрашивала. Ей было достаточно знать, что бывший отчим больше не появится на ее пороге, не будет просить прощения и не попытается вернуть себе то, что никогда ему не принадлежало.
Весной Мила сдала первую сессию на отлично. Летом прошла практику в юридической консультации при городской администрации, куда ее устроил Роман через каких-то своих знакомых. Она не знала, что он им сказал и чем заслужил их лояльность, но предпочла не вдаваться в подробности. Практика была отличной, с реальными делами и живыми клиентами, и к осени Мила чувствовала себя почти профессиональным юристом.
Она продолжала помогать Роману с его бизнесом, который постепенно разрастался. К автосервису добавилась мойка, потом небольшой магазин автозапчастей. Документы были чистыми, налоги платились исправно, и даже участковый, который однажды зашел проверить новое предприятие, не нашел никаких нарушений. Мила лично следила за этим.
Долг она возвращала частями. Каждый месяц переводила Роману определенную сумму, которую зарабатывала на подработках и стипендии. Это были небольшие деньги, но Роман принимал их без возражений, а иногда и вовсе говорил: «Оставь себе, купи что-нибудь нужное». Она не спорила, но продолжала отдавать. Ей важно было закрыть этот счет, чтобы больше никому и ничего не быть должной.
Платона она больше никогда не видела. Иногда до нее доходили слухи через общих знакомых, которые еще помнили ее мать. Говорили, что он уехал из города, кажется, на север, в нефтяной поселок, где устроился разнорабочим. Говорили, что он сильно пьет. Говорили, что у него нет ни семьи, ни дома. Мила слушала эти рассказы спокойно, без злорадства и без жалости. Она давно перестала испытывать к нему какие-либо чувства. Он стал для нее просто эпизодом, страшным уроком, который она усвоила и записала в свой внутренний учебник жизни.
Иногда, лежа ночью в постели в своей квартире, которая теперь пахла ее духами и старыми книгами, она думала о том, как странно сложилась ее судьба. Она могла бы погибнуть в том подвале. Могла бы исчезнуть без следа. Могла бы стать расходным материалом в чужих криминальных играх. Но вместо этого она выжила, выучилась, нашла опору под ногами и даже заслужила неохотное уважение человека, который когда-то держал ее за локоть возле темного микроавтобуса.
С Романом они так и не стали друзьями. Их отношения оставались деловыми, с четкими границами и взаимной выгодой. Но иногда, когда она приходила к нему в офис с очередной папкой документов, он встречал ее кружкой свежего кофе и коротким вопросом: «Как дела, студентка?» И в этом вопросе ей слышалось что-то почти отеческое, хотя она и боялась себе в этом признаться.
Прошлым вечером, стоя на балконе своей квартиры и глядя на огни вечернего города, она вдруг поняла простую вещь. Она больше не жертва. Она больше не оборванка, не отработанный материал, не чужая обуза. Она — человек, который сам построил свою жизнь после того, как прежняя была разрушена до основания. И это стоило всех пережитых страхов, всех слез, пролитых в подвале под тусклой лампочкой, и всех трудных решений, которые ей пришлось принять.
Где-то далеко, на окраине города, в своем автосервисе Роман пил вечерний кофе и просматривал счета. Где-то еще дальше, в заснеженном северном поселке, Платон сидел в дешевой съемной комнате и смотрел в пустоту. А здесь, в центре города, Мила закрыла балконную дверь, вернулась за письменный стол и открыла учебник по уголовному праву. Завтра была новая лекция, и она не собиралась пропускать ее.
Ее жизнь продолжалась. И теперь она точно знала, что справится с любым, кто попытается встать у нее на пути.