— А можно, чтобы на защиту пришли обе бабушки? Сразу обе?
Мама перестала тереть морковку и посмотрела на Алёну так, как смотрят на ребёнка, который попросил живого слона.
— Алён. Ну ты же знаешь. Бабушки у нас… по очереди.
— У всех бабушки как бабушки, — сказала Алёна и подпёрла щёку. — А у нас — расписание. Бабушка Алла по чётным, баба Глаша по нечётным. Как поликлиника.
— Не выдумывай.
— Я не выдумываю, я в календарь смотрела. У тебя в телефоне так и записано: «День рождения. Первая смена — мама Р., вторая смена — мама».
Папа за столом издал странный звук — как будто чихнул в чашку. Мама посмотрела на него строго, и он сделал серьёзное лицо.
— Просто бабушки… не очень дружат, — сказала мама дипломатично.
— Они двенадцать лет не разговаривают, — сказала Алёна. — Это не «не очень дружат». Это мировой рекорд.
Спорить с ней было трудно: в четвёртом классе задали проект «Моё родословное древо», и Алёна теперь знала про семью больше, чем семья знала про себя сама.
***
Проект задала Маргарита Львовна, и задание было такое: нарисовать древо, наклеить фотографии и записать у старших по одной настоящей истории из жизни — «как жили, как учились, как встречались». Защита — в среду, при родителях.
Бабушек у Алёны было две, и жили они в одном городе, но на разных планетах.
Бабушка Алла — папина мама — жила в центре, в квартире со старым пианино. У неё были тонкие чашки, из которых страшно пить, и правило «спинку держи». Она сорок лет проработала в нотной библиотеке при музыкальном училище и до сих пор говорила «фа-диез» таким голосом, будто это что-то вкусное. Когда она смеялась, на щеках у неё делались ямочки, и Алёна с детства тыкала в них пальцем — за это её, единственного человека на свете, не ругали.
Баба Глаша — мамина мама — жила на окраине, в доме с огородиком, и у неё была швейная машинка «Подольск», портновский мел за ухом и руки, которые всё умели. Она тридцать лет прошила в ателье и до сих пор, глядя на любого человека, говорила не «какой красивый», а «какой удобный крой». Пуговицы она называла «пуговками», а Алёну — «копия Оксанка, только глаза дедовы».
Друг про друга бабушки говорили вежливо и ядовито. Бабушка Алла: «Ну, у Глафиры Ивановны, конечно, золотые руки. Руки — золотые». Баба Глаша: «Куда нам до Аллы Борисовны, у ней дома пианино. На ём, правда, никто не играет, ну так оно ж для культуры стоит».
А началось всё на свадьбе. Алёна слышала эту историю кусками, как слышат дети, — из-за дверей. Двенадцать лет назад, на свадьбе мамы и папы, бабушка Алла сказала своей городской родне про мамину деревенскую часть стола: «Мило, очень мило. По-простому». А одна двоюродная тётка — есть такие тётки, которые всё передают, — передала бабе Глаше, только вместо «по-простому» получилось «простота». Баба Глаша в ответ громко, на весь зал, похвалила сватью: «Зато не задаётся человек! Хотя, казалось бы, есть с чего — одних серёг на ней грамм двести». С тех пор они здоровались, поджав губы, и в одном доме не появлялись.
Делить им, в общем-то, было нечего, кроме Алёны. Её и делили — по чётным и нечётным.
***
Истории для проекта Алёна собирала с диктофоном — выпросила у мамы старый телефон и ходила с ним, как настоящий корреспондент.
С бабушкой Аллой они сели у пианино, пили чай из страшных чашек. Про знакомство с дедушкой бабушка рассказала красиво, как по писаному: каток, фонари, дедушка упал и потерял очки, а она нашла. История была готовая, гладкая — видно, что рассказывалась сто раз.
— А самое-самое? — спросила Алёна. — Ну, чтобы прямо настоящее. Чтобы ты сама себе удивлялась.
Бабушка Алла подумала, повертела чашку.
— Не знаю, Алёнушка. Жизнь у меня была ровная… Вот, разве что, год после школы. Я тогда в институт не поступила, конкурс не прошла, год работала машинисткой — в швейном техникуме на Гончарной, в приёмной комиссии. Смешной был год. Я там самая молодая, девчонки документы несут, волнуются, а я печатаю и всех боюсь… Да это разве история. Так, эпизод.
И перешла на то, как на следующий год поступила, — а Алёна записала про каток.
С бабой Глашей сидели на верандочке, под жужжание старого холодильника. Баба Глаша диктофона стеснялась, говорила в него, как в телефон на громкой связи, — наклоняясь.
— Настоящую тебе? — Она вытерла руки о фартук. — Ладно. Расскажу, какую никому не рассказывала. Хотя нет — её-то я всем и рассказываю. Она у меня одна — главная.
И рассказала.
— Мне восемнадцать лет. Я из деревни, чемоданчик фанерный, в чемоданчике — два платья и сухари, мама в дорогу насушила. Приехала в город — поступать на швею, в техникум. Документы собрала, всё как у людей, а фотокарточки — три на четыре, знаешь, маленькие, — мне в районе сделали, я их в конвертик положила. И конвертик этот, Алёнушка, я оставила в автобусе. На сиденье. Прихожу в комиссию — а мне говорят: без фотокарточек не положено. А завтра — последний день приёма. А фотограф в городе — это тебе очередь на три дня. А до деревни четыре часа, и автобус уже ушёл, и денег у меня — рубль с мелочью, на обратный билет. Я вышла на крыльцо и реву. В голос реву, как телёнок. Стою и реву.
Баба Глаша замолчала и посмотрела куда-то поверх Алёниной головы.
— И выходит девушка. Городская, беленькая, года на три-четыре меня постарше. Юбочка, кофточка — картинка. Чего, говорит, ревёшь? Я ей всё: конвертик, автобус, завтра последний день. Она говорит: пошли. И повела меня через весь город — пешком, между прочим, на каблучках, — к фотографу знакомому. Дядька сердитый, уже закрывался, она ему: «Севочка, миленький, надо. Очень надо». Он поворчал — посадил меня, щёлкнул. Срочные карточки — рубль десять. У меня рубль на билет. Она своё достала и заплатила. Рубль десять, Алёнушка. Я ей: как отдавать, куда? А она смеётся: разбогатеешь — отдашь. И ямочки на щеках — вот такие!
Алёна сидела очень тихо. Диктофон писал.
— Утром я карточки забрала, прибежала в комиссию — а она там, оказывается, и работала, девушка эта. Сидит за машинкой, печатает. Подмигнула мне и мою папку — я видела — сверху положила. Чтоб не затерялась. Вот и всё. Поступила я. Тридцать лет в ателье, всю жизнь с иголкой, дом, Оксанка твоя, ты вот… А спроси меня: с чего жизнь началась? С чужого рубля десяти, вот с чего. Имя только не спросила. Её позвали — «машинка заела!» — она убежала. Я потом искала: говорят, временная была, после лета ушла, и куда — никто не знает. Я, дура молодая, думала: ладно, потом найду. Сорок лет «потом» это длится. Найду, думала, — в пояс поклонюсь. Не нашла.
— А какая она была? — спросила Алёна шёпотом.
— Беленькая, — сказала баба Глаша. — Весёлая. И ямочки на щеках, как у артистки. Я её так для себя и зову всю жизнь: девушка с ямочками.
***
Дома Алёна до ночи сидела над ватманом. Древо было почти готово: зелёные ветки, фотографии, под каждой — подпись печатными буквами. Она переслушивала записи и выписывала самое главное на карточки. «Каток. Очки. Фонари». «Конвертик. Автобус. Рубль десять. Девушка с ямочками».
На словах «в швейном техникуме на Гончарной» Алёна остановила запись и отмотала назад. Потом ещё раз.
«Я тогда год работала машинисткой — в швейном техникуме на Гончарной, в приёмной комиссии».
Алёна посидела, глядя в стену. Потом тихонько, на цыпочках, прошла мимо родительской двери в коридор, где висело зеркало, и долго смотрела в него, прижав пальцами щёки.
Спрашивать ничего ни у кого она не стала. Она была хоть и десяти лет, но женщина серьёзная: проект — значит, на защите.
***
В среду в классе пахло гуашью и волнением. Родителей и бабушек набилось — как на концерт. Мама с папой сидели во втором ряду. Бабушка Алла пришла в парадном синем платье и села слева у окна. Баба Глаша пришла в парадном цветастом и села справа у двери. Расстояние между ними было — как от чётных до нечётных.
Алёна вышла со своим ватманом предпоследней. Рассказала про прадеда-тракториста, про деда с очками на катке, про то, что у мамы в детстве жил ёжик. Класс смеялся где надо. Маргарита Львовна кивала.
— А ещё, — сказала Алёна и перевернула последнюю карточку, — у меня в семье есть одна история, которую я нашла сама. Её знают все, только по половинкам. Я расскажу целиком.
Она набрала воздуху.
— Сорок три года назад одна девушка из деревни приехала поступать на швею и потеряла в автобусе конвертик с фотокарточками. Она ревела на крыльце техникума на улице Гончарной. А другая девушка — городская, которая в тот год не поступила в свой институт и работала в приёмной комиссии машинисткой, — повела её через весь город к сердитому фотографу дяде Севе, заплатила свой рубль десять за срочные карточки и сказала: разбогатеешь — отдашь. А утром положила её папку сверху, чтобы не затерялась. Деревенская девушка стала швеёй, прошила тридцать лет в ателье и вырастила мою маму. Городская девушка на следующий год поступила, стала работать в нотной библиотеке и вырастила моего папу. Деревенская всю жизнь ищет городскую, чтобы поклониться. Она зовёт её «девушка с ямочками». — Алёна подняла глаза. — Баба Глаша. Посмотри, пожалуйста, налево. Бабушка Алла, когда смеётся, — у неё ямочки.
В классе стало так тихо, как не бывает даже на контрольной.
Бабушка Алла сидела очень прямо, и лицо у неё было такое, будто внутри неё очень быстро листают сорок лет, страницу за страницей. Потом она встала. И баба Глаша встала. Они смотрели друг на друга через весь класс — поверх голов, поверх ватманов с деревьями.
— Гончарная, восемь, — сказала баба Глаша не своим голосом. — Приёмная на втором этаже.
— Окно во двор, — сказала бабушка Алла. — Машинка вечно заедала. «Ятрань»…
— Рубль десять.
— Господи, да я и забыла про тот рубль… Девочка с конвертиком. Ревела так, что мне самой реветь захотелось… Это — вы? Это ты, Глаша?!
И бабушка Алла засмеялась — растерянно, не к месту, как смеются, когда боятся заплакать. И на щеках у неё, у шестидесятичетырёхлетней, встали те самые ямочки.
Баба Глаша пошла к ней между парт — тяжело, задевая стулья. Дошла. И поклонилась — в пояс, по-старинному, рукой до пола не достала, но было видно: хотела.
— Сорок лет тебе кланяюсь, — сказала она. — Только не знала кому.
— Встань, ну что ты, встань сейчас же… — Бабушка Алла подняла её за плечи, и они обнялись — неловко, боком, как обнимаются люди, которые двенадцать лет здоровались через губу. — Рубль десять… Да я тем рублём, выходит, сама себе сватью выбрала. Знала бы — два заплатила!
Класс захлопал. Громче всех хлопала Маргарита Львовна, у которой по щеке ехала тушь. Папа во втором ряду сказал негромко, но все услышали:
— Так. Получается, мама, ты нам с Оксаной свадьбу устроила за тридцать лет до свадьбы. С тебя тамада.
— А вы двенадцать лет не разговаривали, — тихо сказала мама.
— Мы?! — сказали обе бабушки хором, не разжимая рук. — Мы разговаривали!
И сами первые засмеялись.
***
Пятёрку за проект Алёне поставили, конечно, но это было уже не главное. Главное началось после.
В июне, на Алёнин день рождения, бабушки пришли вместе — без расписания, без чётных и нечётных. Подарок был один на двоих: платье, которое баба Глаша сшила, а бабушка Алла выбирала ткань и кружево на воротник, и они, как выяснилось, дважды поругались в магазине и оба раза помирились — для тренировки.
А ещё через неделю Алёну повели фотографироваться — «на новое древо, для истории». Фотографировал их, между прочим, дядя Сева — девяносто два года, сердитый, как сорок лет назад, только теперь у внучки в студии. Он долго усаживал их троих, ворчал, что смеются не по команде, а потом из-за камеры сказал бабе Глаше:
— А вас я помню. Срочные, рубль десять. Из-за вас закрылся на час позже.
И карточка вышла такая: посередине Алёна, по бокам обе бабушки, и все трое смеются не по команде. У Алёны ямочки от смеха, у бабушки Аллы — свои, фирменные, а у бабы Глаши ямочек отродясь не было, но на этой карточке, честное слово, проступили и у неё.
Эту фотографию Алёна вклеила в родословное древо — в самую серёдку, туда, где ветки сходятся.
Автор: G.I.R (Уютный уголок)
Понравился рассказ? Угостите автора чашечкой кофе — тепло читателей вдохновляет на новые истории. ☕️ Угостить кофе
Читайте также:
Ещё по теме: рассказы о семье.
Читать в приложении: