Я стояла у плиты, помешивая овсяную кашу, когда в замке входной двери заскрежетал ключ. Санька, мой восьмимесячный сын, захныкал на руках, почувствовав, как я напряглась. Тёма, трёхлетка, тут же бросил машинку и прижался к моей ноге.
Ключ был только у неё. У Галины Ивановны. Моей свекрови.
Дверь распахнулась, ударившись ручкой о стену. Свекровь влетела в прихожую, даже не сняв туфель. На улице шёл дождь, и грязные следы тут же отпечатались на светлом ламинате, который я мыла час назад.
— Спите? — рявкнула она, хотя мы явно не спали. — Андрей где?
— На работе, — ответила я тихо, стараясь унять дрожь в голосе. — Суббота, короткий день, вы же знаете.
Галина Ивановна прошла на кухню, цепким взглядом окинула кастрюлю с кашей, немытую чашку, гору детской одежды на стуле. Я ждала. Утренние визиты без предупреждения никогда не заканчивались просто чаепитием.
— Денег надо, — сказала она, уперев руки в боки. — Сто пятьдесят тысяч. Через неделю.
Я чуть не выронила ложку.
— Каких денег? У нас нет таких денег. У нас кредит за машину, мы за садик Тёме должны заплатить частный, потому что в муниципальный не попали. Андрей говорил вам.
— Что значит — нет денег? Дачу надо достроить, я так решила! — отчеканила она, подавшись вперёд. — Крыша течёт. Второй этаж без окон стоит. Лера хочет летом там жить, ей нужен свежий воздух. Ты хочешь, чтобы дочь моя в сырости находилась?
Я переложила Саньку на другое бедро. Он начал хныкать громче, чувствуя материнский стресс.
— Галина Ивановна, я понимаю, дача — это важно. Но мы физически не можем. У нас нет свободных ста пятидесяти тысяч. Андрей и так ночами подрабатывает, я в декрете, вы знаете.
— А мне плевать! — отрезала она. — Ты моего сына в долги загнала, вот и крутись как хочешь. Ипотека ваша — твоя идея была, не его. А дача — это фамильное гнездо. Это для всех. Не хочешь вкладываться в семью — катись к своей маме.
Она сделала паузу и добавила тише, но намного ядовитее:
— Хотя чему тебя мать научила? Сама всю жизнь по чужим углам мыкалась.
Я замерла. Удар был точным. О моей маме Галина Ивановна знала от Андрея. Знала, что это моя больная мозоль, и давила на неё постоянно.
— Не трогайте мою маму, — произнесла я одними губами.
— А ты не жадничай! — взвилась свекровь. — Снимай деньги с детской карты и отдавай. Всё равно ты их на ерунду какую-нибудь потратишь. Я знаю, у вас там остатки материнского капитала лежат.
— Это на детей. И их там почти не осталось.
— Дети — они и есть семья! — свекровь хлопнула ладонью по столу. — А семья должна помогать друг другу. Или ты не семья?
Тёма заплакал. Громко, в голос.
Галина Ивановна резко обернулась к нему.
— А ну цыц! — прикрикнула она. — Мальчик должен быть сильным. Собирай его, я забираю внука на дачу. Там воздух свежий, не то что в вашей бетонной коробке.
— Он не поедет, — сказала я, прижимая детей к себе. — У него дневной сон через полчаса. И на улице дождь.
— Ничего, не сахарный, не растает! — свекровь уже тянула руки к Тёме. — Дай сюда ребёнка.
Тёма закричал громче и вцепился в мой халат. Санька зашёлся плачем. В кухне стоял ор, от которого у меня заложило уши.
— Уходите, — сказала я, уже не скрывая слёз. — Уходите прямо сейчас.
Свекровь поджала губы, посмотрела на меня с брезгливостью и отступила на шаг.
— Ладно. Но разговор не окончен. Я Андрею сама позвоню. Он мужик, он решит. Не ты.
Она вышла, хлопнув дверью. В прихожей остались грязные разводы от её туфель.
Я села на пол прямо с детьми на руках. Тёма всхлипывал, уткнувшись мне в плечо. Санька орал, требуя грудь. И сквозь этот шум в голове билась одна мысль: «Она позвонит Андрею. И он опять сделает так, как она скажет».
Через три дня Андрей пришёл с работы поздно. Молча поужинал. Молча сел к телевизору. Я ждала, когда он заговорит. Заговорил только перед сном, когда я укладывала Саньку.
— Мама звонила.
— Я догадалась.
— Она просит помочь с дачей. И ещё кое-что.
Я повернулась к мужу. Он избегал смотреть мне в глаза.
— Что кое-что?
— Лере машина нужна. Мама говорит, ей для работы надо выглядеть достойно. Там какой-то вариант хороший подвернулся. Ей не хватает на первый взнос, а кредит ей не дают, потому что у неё в прошлом году просрочка была.
— И при чём здесь мы?
Андрей поморщился.
— Мама предлагает, чтобы я взял кредит на себя. Ну, как бы для нас, а Лера будет платить. Ей просто нужно, чтобы кредитная история была чистая.
Я смотрела на мужа и не узнавала его.
— Ты серьёзно сейчас? У нас своя ипотека. У нас просрочка по кредиту за машину уже была в этом году. Ты ночами работаешь. Ты хочешь взять ещё один кредит? Для своей сестры?
— Это временно, — пробормотал он. — Лера обещала всё выплатить. Это просто формальность.
— Формальность, по которой платить будешь ты, если что-то пойдёт не так!
— Да что ты вечно кричишь, а? — Андрей тоже повысил голос. — Это моя семья! Сестра! Я не могу ей отказать.
— А мы? Мы — твоя семья? — я показала на детей. — Тёма и Санька — они твоя семья или нет?
Андрей замолчал. Потом махнул рукой.
— Всё, хватит. Мама сказала, мы в воскресенье едем к ней на ужин. Там и поговорим.
— Я не поеду.
— Поедешь. Это семейный ужин. Там все будут.
«Все» означало Леру, золовку, которая приезжала исключительно для того, чтобы показать, как она устала от «тяжёлой творческой работы», и чтобы обсудить, какие Анна плохая хозяйка.
Отказаться не получилось.
В воскресенье мы приехали. Свекровь жила в просторной трёхкомнатной квартире в старом фонде, с высокими потолками и лепниной. На кухне уже суетилась Лера. При виде нас она театрально закатила глаза.
— О, явились! Ань, ты чего такая бледная? Не высыпаешься? Понимаю, дети — это ад. Я бы так не смогла. Ну, в том смысле, не смогла бы так запустить себя.
Я сжала зубы и начала раздевать Тёму. Свекровь уже несла на стол салаты.
— Садитесь, чего встали? Андрюш, ты какой-то осунувшийся. Ань, ты чем его кормишь вообще?
— Я не повар в столовой, — ответила я, усаживая Тёму на стул. — Готовлю то, что все едят.
— Ну да, гречку одну, — фыркнула Лера. — Я бы на твоём месте научилась хотя бы мясо запекать. Для мужа.
— Лера, — одёрнула её мать, но как-то вяло, без настоящей строгости. — Не начинай.
— А что я? Я просто за брата переживаю.
Сели. Первые десять минут прошли в относительном спокойствии. Андрей говорил о работе. Лера жаловалась на начальника. Я молчала и кормила Саньку детским питанием из баночки.
А потом Галина Ивановна перешла к делу.
— Значит так, дети. Есть разговор. Дачу надо достроить. Я посчитала — нам нужно ещё минимум сто восемьдесят на материалы и окна. И Лере нужен первый взнос. Пятьсот тысяч. Машина уже найдена, ждать не будет.
Я отложила ложку.
— Галина Ивановна, мы с Андреем обсуждали это. У нас нет возможности взять ещё один кредит. Совсем нет. Мы на пределе.
— А тебя никто и не спрашивает, — отрезала свекровь и повернулась к сыну. — Андрей, объясни своей жене, что финансы в семье решает мужик.
Андрей сидел красный как рак, уставившись в тарелку.
— Мам, мы правда не потянем. Может, дачу пока законсервировать? А Лера пусть ещё год поездит на своей машине, она же ездит, она рабочая.
Лера вспыхнула.
— На моей? Да ты на мою посмотри! Она разваливается! Я на ней клиентам уже стесняюсь приезжать! Ты хочешь, чтобы я без работы осталась? А потом к вам на шею села? Да?
— Лерочка, тихо, — свекровь подняла ладонь. — Андрей, ты не понял. Это не вопрос, это решение. Ты старший мужчина в роду после отца. Отец покойный тебе бы не простил, если бы ты семью бросил в трудную минуту. Я вас, двоих, растила одна, без выходных, в две смены. Я себе во всём отказывала, чтобы у вас было. А теперь, когда сестре нужна помощь, ты говоришь «нет»?
Глаза свекрови подозрительно заблестели. Я знала эту её манеру. Пять минут — и пойдут слёзы, а потом Андрей будет чувствовать себя чудовищем.
— Мам, я не говорю «нет» сестре, — начал он. — Я говорю, что прямо сейчас...
— Прямо сейчас, — перебила её я, — у нас долг по ипотеке, долг за машину, и ваш младший внук в сад не попал, поэтому мы платим частному. У нас нет пятисот тысяч. И никогда не было.
— А материнский капитал? — спросила Лера.
— Мы его почти весь использовали, когда ипотеку брали. Там осталось чуть-чуть, на ежемесячные выплаты.
— Вот! — Лера ткнула в меня пальцем. — У них есть деньги! Она просто их прячет!
— Я ничего не прячу.
— Девочки, тихо! — свекровь хлопнула ладонью по столу. — Андрей, я хочу услышать от тебя. Да или нет.
Пауза. Андрей поднял глаза на мать.
— Я подумаю.
Лера фыркнула и демонстративно вышла из-за стола.
Я поняла: «подумаю» в его понимании означает «уже почти согласен».
Через две недели у Тёмы порвались ботинки. Не по шву, а прямо по подошве. Я полезла в кошелёк — там лежала тысяча рублей до зарплаты мужа. Стала считать на калькуляторе: тысяча минус памперсы, минус смесь, минус проезд. На новые ботинки не выходило.
Я полезла в куртку Андрея, ту, в которой он ходит на работу, чтобы проверить карманы — иногда он оставлял там мелочь или забывал купюры. В одном кармане лежал чек из банкомата. Я развернула его машинально, ожидая увидеть стандартные суммы. И замерла.
Сто пятьдесят две тысячи рублей. Пополнение счёта. Дата — позавчера.
Я перевернула чек. Номер карты. Не нашей. Мы с ним не открывали никаких новых карт.
Санька спал. Тёма возился в комнате с конструктором. Я села на табуретку и уставилась в стену. Муж получает деньги и кладёт их на левую карту. О которой я не знаю. Пока я считаю копейки на ботинки сыну.
До вечера я молчала. Когда Андрей пришёл, я уже уложила детей и ждала его на кухне. Чек лежал посередине стола.
Он сел. Увидел бумажку. Побледнел.
— Что это? — спросила я тихо.
— Где ты это взяла?
— В твоей куртке.
Пауза.
— Андрей. Я спрашиваю. Что это за карта.
— Это... для накоплений, — сказал он, глядя в сторону.
— Каких накоплений? Мы с тобой обсуждали семейный бюджет. Мы договорились, что все доходы прозрачны. Что это за карта?
— Мама попросила открыть.
— Что?!
— Ну, чтобы я мог откладывать туда часть зарплаты. Чтобы было на дачу. И Лере на машину. Это временно, пока я не накоплю нужную сумму.
— Ты отдаёшь своей матери наши деньги, — сказала я медленно, — пока твой сын ходит в дырявых ботинках? Пока я сижу на гречке, чтобы купить Саньке смесь? Ты воруешь у своих детей?
— Я не ворую! — он вскочил. — Это мои деньги! Я их заработал! И я имею право решать, куда их тратить!
— Ты имеешь право? — я тоже встала. — А я, значит, нет? Ты нас на гречку посадил! Тёма вторую зиму в одних и тех же сапогах, они ему жмут, ты видел его пальцы? Ты вообще в курсе, чем твои дети живут?
— Не кричи на меня!
— Я не кричу, — ответила я, но голос дрожал. — Я спрашиваю. Ты тайком, воровски, за моей спиной уносишь деньги из семьи. Для сестры, у которой зарплата выше твоей. Для матери, у которой своя квартира и дача. А мы с двумя детьми должны выживать на то, что останется. Это нормально?
Андрей опустился обратно на стул. Закрыл лицо руками.
— Мама сказала, что ты всё равно всё на свои «хотелки» спустишь.
— Какие хотелки, Андрей? Какие?! Детские ботинки — это хотелки? Памперсы — это хотелки?
— Она сказала, что я должен заботиться о роде, о семье...
— О чьей семье? О той, где твоя сестра хочет ездить на дорогой машине? О той, где твоя мать строит дворец на участке? Или о той, где твои дети спят в одной комнате, потому что на ремонт второй нет денег?
Муж молчал. Я поняла, что он не ответит.
Той ночью я не спала. Лежала и смотрела в потолок. В голове вертелись статьи кодексов, которые я когда-то учила. Ведь я юрист. Забытый, отсидевшийся в декрете юрист. Но не убитый.
Если муж утаивает доходы от семьи, это основание для признания их общим имуществом и взыскания потраченного не по назначению. Если деньги уходят на содержание сестры — это нецелевое использование семейного бюджета. При разводе можно подать иск и взыскать долю в пользу матери с детьми. Есть статья тридцать четыре. Есть статья тридцать девять.
Я уснула под утро с ощущением холодной ясности в голове.
Через день я поехала на дачу. Одна. Без детей — оставила их соседке.
Это был даже не дом, а огромный двухэтажный коттедж с мансардой. Свекровь называла это «дачей», но по факту там можно было жить круглый год. Крыша, которая якобы текла, оказалась новой, из металлочерепицы. Окна во втором этаже уже стояли, просто без занавесок. Вокруг участка возвышался кирпичный забор.
Галина Ивановна сама открыла калитку.
— О, явилась? — удивилась она. — Без детей? Чудеса.
— Поговорить надо.
— Ну заходи, раз приехала.
Мы прошли в беседку. Свекровь села, я осталась стоять.
— Я знаю про карту. Про «серую» карту, которую вы заставили Андрея открыть.
Лицо свекрови не дрогнуло.
— И что? Это семейные деньги. Я его мать, я лучше знаю, как ими распорядиться.
— Семейные деньги — это деньги моей семьи. Меня, Андрея и наших детей. Вы не имеете к ним никакого отношения.
— Я тебя сейчас выгоню, — сказала свекровь спокойно. — Нахалка.
— Подождите. Прежде чем выгонять, послушайте. Я юрист. Пусть пока не работаю, но диплом у меня есть, и голову я не потеряла. Ваш сын утаивает доходы от семьи. Ваша дочь, по сути, живёт за наш счёт. Вы вынудили мужа открыть левую карту и переводить туда деньги. Это называется неосновательное обогащение. Я могу подать в суд. Я подам на раздел имущества, я подам на взыскание скрытых сумм. И я могу потребовать признать долг за машину вашей дочери общим семейным долгом, потому что он взят без моего согласия.
Свекровь открыла рот, но я не дала ей вставить ни слова.
— При разводе, учитывая что я с двумя малолетними детьми, суд встанет на мою сторону. Я получу право на долю в этой даче, — я обвела рукой участок. — Потому что она строилась в том числе на наши с мужем деньги. На деньги, украденные у его детей.
— Ты блефуешь, — выдохнула свекровь. — Андрей не даст тебе развода.
— Андрей не даст, суд даст. А теперь считайте. Либо вы прекращаете требовать с нас деньги, закрываете левую карту, и Лера сама решает свои проблемы, либо я подаю на развод и забираю всё, что принадлежит моим детям по закону. Решать вам. У вас есть неделя.
Я повернулась и пошла к калитке.
— Тварь! — крикнула свекровь мне в спину. — Я знала, что ты змея! Я всегда знала!
Я не обернулась.
На следующий день начался ад.
Сначала позвонила какая-то двоюродная тётка Андрея из Твери, которую я в жизни не видела. Она кричала в трубку, что я «опозорила семью» и «хочу оставить старуху без крыши над головой». Я положила трубку. Через час позвонила другая родственница. Потом — соседка свекрови с дачи. Потом — её подруга из поликлиники. И все как под копирку обвиняли меня в жадности, воровстве и желании «пустить по миру несчастную пожилую женщину».
Вечером приехал Андрей. Он не кричал. Он просто смотрел на меня затравленно и повторял:
— Зачем ты так? Зачем? Ты хоть понимаешь, что ты наделала? Мне мать весь телефон оборвала. Она плачет. Она говорит, что у неё сердце.
— Она плачет, потому что не получилось мной манипулировать, — ответила я. — А сердце у неё здоровее нашего. Ты хоть понимаешь, что она сделала с нашей семьёй?
— Она моя мать!
— А я — твоя жена! И там, — я показала на детскую, — твои дети. Ты кого защищаешь?
— Я не могу выбирать между вами, — простонал он.
— А придётся.
Он ушёл спать в гостиную. Я осталась в спальне с детьми. Слышала, как Тёма ворочается во сне. Санька тихо сопел в кроватке.
Я поняла: свекровь так просто не сдастся. Она развернула полномасштабную войну. И значит, мне тоже пора перестать быть жертвой.
Кульминация наступила через три дня.
Я мыла посуду, когда под окнами раздался громкий женский крик.
— Анна! Выходи! Хватит прятаться!
Я выглянула. Внизу, возле подъезда, стояла Лера. Она была одета вызывающе ярко, на голове — высокая причёска, в руках — ключи от машины. За её спиной маячила ещё какая-то подруга с телефоном. Снимала.
— Анна, я знаю, ты дома! — заорала золовка на всю улицу. — Выходи, крыса тыловая! Хватит за моего брата прятаться! Думаешь, самая умная? Семью решила развалить? Мать в могилу загнать?
Я открыла окно.
— Лера, прекрати. Что ты устраиваешь?
— А то, что ты нас всех достала! — она ткнула пальцем в моё окно. — Брат пашет как проклятый, дети не одеты, дом запущен, а ты ещё и права качаешь! Машину ей жалко! Дачу ей жалко! А ты вообще кто такая? Пришла в нашу семью и порядки свои устанавливаешь?
Тёма подбежал к окну, испуганно вцепился в подоконник. Санька проснулся от крика и заплакал.
— Лера, уходи! Ты пугаешь детей!
— Плевать я хотела на твоих детей! Это дети моего брата! А ты... ты никто! Ты поняла? Никто! — она сделала шаг вперёд. — И если ты думаешь, что мы тебя испугались, ты ошибаешься. Не будет тебе никакого суда! Никто тебе не поверит! Мы всей семьёй скажем, что ты воровка и истеричка! Мы свидетелей найдём! Мы тебя саму за клевету засудим!
Она ещё что-то кричала, но я уже отошла от окна. Взяла мобильник. Включила диктофон. Вернулась.
— Повтори, пожалуйста, — сказала я, выставив телефон. — Про детей. Про то, что я никто. И про свидетелей, которые скажут за тебя.
Лера на секунду запнулась, но потом понеслась дальше. Азарт и злоба перевесили осторожность.
— Да повторяй сколько хочешь! Ты психопатка! Ты детей настраиваешь против бабушки! Ты развалила семью! Мы тебя выживем из этой квартиры, поняла? К маме своей поедешь, в однушку её вшивую! А дети останутся с отцом! Мы докажем, что ты невменяемая! У нас свидетель есть, что ты орала на Галину Ивановну и угрожала ей!
— Какой свидетель? — спросила я спокойно.
— Да любой! Тётя Зина из соседнего подъезда! Она всё подтвердит! Мы уже договорились!
Я улыбнулась. Лера осеклась, поняв, что сболтнула лишнего.
— Ты... ты хитрая, да? — прошипела она. — Ничего, мы ещё посмотрим, кто кого.
Она села в машину и уехала.
Я нажала «стоп» на диктофоне. Потом набрала участкового. Того самого, который обслуживал наш район.
— Здравствуйте. Это Анна Смирнова. Я заявляю об угрозах и оскорблениях в присутствии малолетних детей. У меня есть аудиозапись.
В отделении приняли заявление. Я передала запись, объяснила ситуацию, оставила контакты. Молодой лейтенант, который принимал заявление, сочувственно кивал. Сказал: «Похоже на семейный конфликт, но если угрозы повторятся, будем принимать меры».
Талон-уведомление я положила в папку с документами.
Потом я сняла на телефон нашу квартиру. Протекающий кран в ванной, который не могли починить полгода. Детские ботинки с дырявой подошвой. Холодильник, в котором лежали только молоко, яйца и кастрюля супа. Квитанции за частный сад, просроченные квитанции за коммуналку. Потом я съездила к даче свекрови, встала у забора и сняла кирпичный особняк с новенькой крышей. Сравнила две картинки.
И пошла к адвокату.
Светлана Борисовна, немолодая женщина с усталыми глазами, выслушала меня за час. Просмотрела чеки, скрины переписок, копию заявления в полицию.
— Ну что ж, Анна. Ситуация дрянь. Но вы держитесь грамотно. Я подготовлю иск. А пока рекомендую не провоцировать родственников. Пусть думают, что вы боитесь.
— Я не боюсь.
— Это хорошо. Но им этого знать не надо.
Через два дня Галина Ивановна отмечала свой день рождения. Пятьдесят девять лет. Гостей набилось много — родственники, соседи, бывшие коллеги. Андрей поехал, потому что не поехать не мог. Меня, разумеется, не позвали. И это было мне на руку.
За час до начала застолья я собралась. Надела строгий костюм, тот самый, в котором когда-то ходила в суд до декрета. Собрала волосы в узел. Вызвала няню для детей.
Адвокат ждала меня в машине у дома свекрови.
— Готовы?
— Готова.
Мы вошли без стука. В гостиной было шумно и жарко. Кто-то уже провозглашал тост. При виде меня голос оборвался. Свекровь, сидевшая во главе стола с бокалом шампанского, замерла. Лера выронила вилку. Андрей побледнел.
— Что это значит? — прошипела Галина Ивановна. — Кто тебя звал?
— Никто, — ответила я громко, чтобы слышали все. — Я сама пришла. Поговорить.
— Вон! — свекровь вскочила.
— Сядьте, Галина Ивановна, — я говорила спокойно, почти ласково. — Или разговор продолжится в суде, и тогда стыдно будет не только вам, но и всей вашей семье. При всех.
Кто-то из гостей нервно кашлянул.
— Я пришла сказать всего несколько вещей, — я обвела глазами собравшихся. — Вы все, я так понимаю, уже в курсе ситуации. Вернее, той версии, которую рассказала вам Галина Ивановна. Сейчас вы услышите другую.
— Замолчи! — взвизгнула Лера, но я повысила голос.
— Мой муж, Андрей, по требованию своей матери открыл тайный счёт и переводил туда часть зарплаты. Деньги эти шли на строительство данной дачи и на покупку машины для Леры. В то время как его собственные дети не имели нормальной одежды и еды.
Гости зашептались. Свекровь сделалась белой.
— Это клевета! — выкрикнула она.
— Это факты, — я достала из папки копии банковских чеков. — Вот движение по счёту. Вот суммы. Вот даты.
— Какое ты имеешь право?! — это уже Лера.
— Такое же, как твоя мать, когда требовала от меня снять материнский капитал на твою машину. Кстати, об этом. Я подала заявление в полицию по факту оскорблений и угроз. Вот талон-уведомление. Я подала иск в суд. И я намерена доказать, что строительство дачи велось на средства моей семьи. Это значит, что часть этой дачи — моя по закону.
— Врёшь! — взвизгнула свекровь.
— Нет. И если до конца месяца деньги, переведённые на левую карту, не будут возвращены в бюджет моей семьи, я выставлю свою долю на продажу. Посторонним людям.
В комнате повисла тишина. Слышно было, как тикают часы на стене.
— Выбор за вами, Галина Ивановна, — сказала я, глядя ей прямо в глаза. — Либо Лера продаёт машину и возвращает деньги. Либо на вашей даче появятся новые жильцы. Чужие люди. Возможно, не очень приятные. Я так решила.
Свекровь ахнула. Схватилась за сердце, начала оседать. Кто-то бросился к ней с водой, кто-то вызывал скорую. Лера кричала мне вслед проклятия.
Я развернулась и вышла.
Прошло три месяца.
Андрей снял квартиру. Мы не развелись, но жили раздельно. Он всё ещё надеялся, что я «перебешусь». Я не перебешивалась. Каждую неделю он приезжал к детям, возил их в парк, покупал подарки. Мы почти не разговаривали.
Свекровь звонила ему каждый день. Угрожала, плакала, проклинала меня. Но денег больше не требовала.
Лера продала машину. Взяла старенькую недорогую иномарку на остаток. Дача стояла недостроенная. Галина Ивановна боялась вкладывать в неё средства, потому что любой рубль теперь мог стать поводом для нового иска. Над вторым этажом поселились голуби. Крыша, кстати, так и не потекла. Да и не могла она потечь — она была новая.
Я вышла на работу. Удалёнка, консультации. Небольшие деньги, но свои. Нашла няню для Саньки. Тёму перевела в муниципальный сад, очередь всё-таки подошла.
Сейчас вечер. Дети спят. Я сижу на кухне, пью чай и смотрю в окно. За окном дождь, как в тот день, когда всё началось.
Мне не радостно. Я не чувствую себя победительницей. Слишком много сил ушло на эту войну. Слишком много боли. Андрей так и не смог выбрать нас. Он выбрал молчание. И это его выбор.
Но у моих детей есть ботинки. У них есть еда. У них есть спокойная мать, а не загнанная в угол истеричка с трясущимися руками.
Этого достаточно.
Я допиваю чай. Мою кружку. Иду спать.
Завтра новый день.