Мне не совсем понравился перевод Риты Райт-Ковалёвой. Нет ощущения, что повествование идёт от шестнадцатилетнего подростка - Холдена Колфилда. Кто сейчас использует прилагательное «треклятый»? Но, возможно, в 1950-х оно было в обиходе у молодёжи.
Второе, что показалось мне несвойственным для молодого человека, - это чрезмерно трепетное отношение главного героя к детям. Меня в шестнадцать бесили все дети и я начал ими умиляться только после того, как у меня появились свои.
Красной нитью через весь текст проходит нетерпимость Холдена ко всякому притворству, лицемерию и тщеславию. При этом героя раздражают даже те, кто делает своё дело очень хорошо, - только потому, что они об этом знают и это все портит.
«А ушёл я из Элктон-Хилла главным образом потому, что там была одна сплошная липа. Всё делалось напоказ — не продохнуть. Например, их директор, мистер Хаас. Такого подлого притворщика я в жизни не встречал. В десять раз хуже старика Термера. По воскресеньям этот чёртов Хаас ходил и жал ручки всем родителям, которые приезжали. И до того мил, до того вежлив — просто картинка. Но не со всеми он здоровался одинаково: у некоторых ребят родители были попроще, победнее. Вы бы посмотрели, как он, например, здоровался с родителями моего соседа по комнате. Понимаете, если у кого мать толстая или смешно одета, а отец ходит в костюме с ужасно высокими плечами и в башмаках старомодных, чёрных с белым, — тут этот самый Хаас только протягивал им два пальца и притворно улыбался, а потом как начнёт разговаривать с другими родителями — полчаса разливается!»
«Вы бы на него посмотрели, когда Салли спросила его, нравится ли ему пьеса. Такие, как он, всё делают напоказ, они даже место себе расчищают, прежде чем ответить на вопрос. Он сделал шаг назад — и наступил прямо на ногу даме, стоявшей сзади. Наверно, отдавил ей всю ногу! Он изрёк, что пьеса сама по себе не шедевр, но, конечно, Ланты — „сущие ангелы“. Ангелы, чёрт его дери! Ангелы! Подохнуть можно».
«Адвокатом, наверно, неплохо, но мне всё равно не нравится, — говорю. — Понимаешь, неплохо, если они спасают жизнь невинным людям и вообще занимаются такими делами, но в том-то и штука, что адвокаты ничем таким не занимаются. Если стать адвокатом, так будешь просто гнать деньги, играть в гольф, в бридж, покупать машины, пить сухие коктейли и ходить этаким франтом. И вообще, даже если бы ты всё время спасал людям жизнь, откуда бы ты знал, ради чего ты это делаешь — ради того, чтобы на самом деле спасти человека, или ради того, чтобы стать знаменитым адвокатом, чтобы тебя все хлопали по плечу и поздравляли, когда ты выиграешь этот треклятый процесс, — словом, как в кино, в дрянных фильмах. Как узнать, делаешь ты всё это напоказ или по-настоящему, липа это или не липа? Нипочём не узнать!»
У Холдена Колфилда ярко выраженное чувство справедливости. Он готов раздать «манишкам» все родительские деньги. Отчислиться из каждой частной школы только потому, что люди недостаточно искренни.
Как мне кажется, главный смысл этого произведения, выразил его учитель:
«Признак незрелости человека — то, что он хочет благородно умереть за правое дело, а признак зрелости — то, что он хочет смиренно жить ради правого дела».
Я понимаю это так. В молодости нам хочется чёткого разделения на чёрное и белое. Мы категоричны и совершенно не терпим чужих слабостей. С возрастом начинаем понимать: чужие недостатки - лишь отражение наших собственных, и стараемся больше работать над собой, чем пытаться изменить весь окружающий мир.
Холден постоянно вредит сам себе из-за обострённого чувства справедливости. Например, он приглашает в кино Экли, который в сущности ему неприятен, — только потому, что его беспокоит, что Экли «никуда не ходил, сидел дома и давил прыщи».
У меня такое бывает. Встречу знакомую — неудобно просто сказать «пока». Говорю, что мне некогда, давай обменяемся телефонами и как-нибудь погуляем. Хотя никакого желания гулять с этим человеком у меня нет. Как следствие - приходится не игнорировать звонки и испытывать чувство вины.
Вообще, главный герой во многом прав. Чтобы жить во взрослом мире, нужно быть неконгруэнтным и часто говорить людям не то, что чувствуешь, и наоборот - не говорить то, что чувствуешь. А иначе ты, конечно, будешь честен перед собой, но люди станут тебя избегать, потому что ты ведёшь себя как говно.
«У меня был знакомый католик, Луи Горман, я с ним учился в Хуттонской школе. Я с ним там первым и познакомился. Мы сидели рядом в очереди к врачу — был первый день занятий, ждали медицинского осмотра и разговорились про теннис. Он очень увлекался теннисом, и я тоже. Он рассказал, что каждое лето бывает на состязаниях в Форест-Хилле, а я сказал, что тоже там бываю, а потом мы стали обсуждать, кто лучший игрок. Для своих лет он здорово разбирался в теннисе. Всерьёз интересовался. И потом ни с того ни с сего посреди разговора спрашивает: „Ты не знаешь, где тут католическая церковь?“ Суть в том, что по его тону я сразу понял: он хочет выяснить, католик я или нет. Узнать хочет. И дело не в том, что он предпочитал католиков, нет, ему просто хотелось узнать. Он с удовольствием разговаривал про теннис, но сразу было видно — ему этот разговор доставил бы ещё больше удовольствия, если бы он узнал, что я католик».
Интересное размышление. Чтобы возникла симпатия, мы часто стараемся определить человека в какую-то группу, в которую входим сами.
Ты тоже ходишь в литературные кружки? Или занимаешься туризмом, или велосипедизмом, или тоже закончил психологический факультет?
Зачем мы это делаем? Возможно, ищем запасные темы, если вдруг не о чем будет разговаривать. А может, определяем «свой - чужой». Но разве недостаточно просто того, что это человек, чтобы признать его своим?
«А их дома нет. Они в гостях, на четырнадцатом этаже.
— Ничего, — говорю, — мне велено подождать. Я их племянник.
Он посмотрел на меня тупо и подозрительно.
— Так подождите лучше внизу, в холле, молодой человек!
— Я бы с удовольствием! Конечно, это было бы лучше, — говорю, — но у меня нога больная, её надо держать в определённом положении. Лучше я посижу в кресле у их дверей.
Он даже не понял, о чём я, только сказал: „Ну-ну!“ — и поднял меня наверх. Неплохо вышло. Забавная штука: достаточно наплести человеку что-нибудь непонятное, и он сделает так, как ты хочешь».
Забавно, я тоже использую такой приём. Когда говоришь что-то непонятное, большинство неуверенных в себе людей боятся показаться дураками и соглашаются с тобой.
«Я люблю Алли, — говорю. — И мне нравится вот так сидеть тут, с тобой разговаривать и вспоминать всякие штуки.
— Алли умер — ты всегда повторяешь одно и то же! Раз человек умер и попал на небо, значит, нельзя его любить по-настоящему».
Можно ли любить то, что перестало существовать? Допустим, ты любил бегать. Потом получил заболевание, которое исключает возможность бегать. Можно ли говорить, что ты любишь бегать, если ты больше никогда в жизни этого не сможешь? Получается, что ты любишь думать о том, как ты это делал, вспоминать, мечтать о том, как было бы, продолжай ты это делать. То есть по сути ты любишь ностальгировать по вещи, а не саму вещь — потому что вещи больше нет.
Но с другой стороны. С тобой не приключилась болезнь. Ты планируешь, как всегда, побегать утром перед работой. А вечером тебя насмерть сбивает машина — и бега больше не будет в твоей жизни, самого тебя не будет. Только пока ты жив, ты об этом не знаешь. Ситуация схожа с предыдущей: ты любишь вещь, которой для тебя больше нет, — просто ты об этом не знаешь. Однако в этом случае ты можешь сказать, что любишь бег. Получается, чтобы сказать «я люблю это», нужна внутренняя уверенность, что ты сможешь это когда-нибудь получить.