— Дачу я отписал Вите, у него же трое.
Серёжа сказал это спокойно, не глядя на меня. Помешивал сахар в чае, ложка тонко звякала о край кружки. Звон, звон, звон.
Я лежала на диване, под пледом. Шов ещё тянул. Третий день после выписки.
— Что ты отписал?
— Дачу. Маминому Вите. У него же трое детей, ему нужнее.
Я смотрела на потолок. На люстру с тремя плафонами, один из которых мы так и не починили с осени.
— Серёж. Дача — моя. От бабушки.
— Ну да. Ну и что. Семья же.
Он наконец поднял глаза. Виноватые, как у пса, который описался на ковёр. Но без раскаяния. Так, для приличия.
— Ты не злись, Кир. Ты же сама всегда говорила — Витька бедствует.
Я закрыла глаза. Внутри стало пусто и тихо. Как будто из меня вынули что-то и забыли положить обратно.
— Когда ты это сделал.
— Не вопрос, утверждение. Сил на вопрос не было.
— Ну… пока ты в больнице была. Мама приехала, мы с Витей съездили к нотариусу. Ты же спала всё время после операции, не хотел тебя дёргать.
— Дёргать.
— Ну да. Тебе вредно было волноваться.
Я открыла глаза. Посмотрела на мужа. Сорок два года. Сутулится. Седина у виска. Тот самый Серёжа, с которым семь лет вместе.
— Иди, Серёж. Мне отдохнуть надо.
Он обрадовался, что не кричу. Чмокнул меня в лоб, как маленькую, и пошёл в комнату к телевизору.
Я лежала и слушала, как из коридора пахнет вчерашним борщом. Свекровь принесла. «Кушай, Кирочка, тебе силы нужны».
Силы.
Дверь скрипнула. Из спальни выглянула Соня. В пижаме с зайцами, волосы дыбом после сна.
— Мам. А почему ты не спишь.
— Я отдыхаю, котик. Иди ко мне.
Она забралась под плед, прижалась тёплым боком. Ей шесть. Пахнет детским шампунем и подушкой.
— Мам. А мы поедем на дачу летом.
— Поедем.
— А дядя Витя там будет.
— Откуда ты знаешь про дядю Витю.
— Бабушка говорила. По телефону. Что теперь дача дяди Вити и пусть мы там больше не лазим без спросу.
Внутри что-то оборвалось. Тихо, без звука.
— Спи, Сонь. Спи, маленькая.
Она засопела через минуту. А я лежала и смотрела в темноту.
Дача была не просто дача. Это был бабушкин дом в Кратово. Деревянный, с верандой, с яблонями. Бабушка туда меня девочкой возила, я там ела крыжовник прямо с куста. Бабушки не стало пять лет назад, она оставила дом мне. Не Серёже, не нашей семье — мне.
И вот.
Утром я позвонила Лене. Лена — моя подруга со школы. Юрист. Сухая, как сухарь, в очках, без сантиментов.
— Кир, ты с ума сошла. Какой нотариус. Дом — твоя личная собственность, до брака получен. Серёжа никак не мог его «отписать». Он не собственник.
— Лен. Подожди. Он сказал — был у нотариуса.
— У какого нотариуса. Что он там подписал.
— Я не знаю.
— Так. — Лена замолчала. Я слышала, как она барабанит пальцами по столу. — Скорее всего, он от своего лица что-то написал. Какое-нибудь обещание. Или вообще ничего. Понты. Кир, ты документы на дом где держишь.
— В шкафу. В папке зелёной.
— Сходи проверь.
Я встала. Тихо, чтобы не разбудить Соню. Шов потянул, но я дотерпела до шкафа. Папка была на месте. Открыла дрожащими руками — все документы тут. Свидетельство о праве собственности. Кадастровый паспорт. Всё на моё имя.
Я выдохнула.
— Лен. Всё на месте.
— Слава богу. Значит, либо он наврал, либо они что-то мутят, но без документов далеко не уедут. Кир, слушай меня. Не говори ему пока ничего. Понимаешь?
— Зачем.
— Затем. Они там планы строят, тебе надо понять, какие именно. А ты сделай вид, что смирилась. Поплачь, повздыхай — и согласись. Поняла?
— Лен. Я плакать не умею по заказу.
— Научишься.
Я положила трубку. Села на пол прямо у шкафа. И вот тут — да, тут заплакала. Тихо, в кулак, чтобы Соня не услышала.
Потом умылась холодной водой. Поставила чайник.
Зашла свекровь. У неё был ключ. Она всегда заходила без звонка, считая это нормой.
— Кирочка, ты как.
— Нормально, Галина Викторовна. Спасибо за борщ.
— Ой, не благодари. Слышала, Серёжа тебе вчера сказал про Витеньку. Ты, надеюсь, поняла. У них же дети, Лерка третьего родила, в двушке живут, как селёдки в банке. А у тебя дача стоит, вы там два раза в лето бываете.
— Понимаю, Галина Викторовна.
Я заварила ей чай. Достала вафли. Села напротив. Улыбалась.
— Молодец, Кирочка. Я Серёже сразу сказала — ты женщина с понятием. Не то что эти, городские, всё «моё, моё». Тут же семья. У Витеньки трое, а у вас одна Сонечка, чего вам столько площади.
— И правда, чего нам столько.
— Вот. Я ему так и сказала: Серёжа, у Кирочки сердце доброе, она поймёт. Тем более она к Витеньке хорошо всегда относилась.
— Хорошо относилась.
— Ну. И вот. — Свекровь отпила чай. Чмокнула, как будто целовалась с чашкой. — Мы там уже и с Лерой обсудили, что они в мае переедут. Огород вскопают, забор поправят. А вы, если захотите, на выходные приезжайте. К ним.
— К ним.
— Ну а как ты хотела. Хозяева теперь они. Но люди не звери же, в гости пустят.
Я кивала. Улыбалась. Внутри похолодело так, что зубы свело.
— Галина Викторовна. А Серёжа вам ничего не передавал.
— В смысле.
— Ну, документы какие-нибудь. На дом.
Свекровь поджала губы. Прищурилась.
— А зачем тебе.
— Просто. Чтоб не потерялись. У меня все в одном месте лежат.
— А, в этом смысле. — Она расслабилась. — Так Серёжа сказал, у тебя в шкафу зелёная папка. Мы потом возьмём, перепишем на Витю спокойно. Сейчас не дёргайся, лежи, поправляйся.
— Хорошо. Только я их недавно перекладывала. На антресоль.
— Ой. Ну на антресоль так на антресоль. Главное — чтоб целы были.
— Целы.
Когда она ушла, я сразу же позвонила Лене.
— Лен. Они хотят забрать документы. Из дома. И на Витю переписать.
— Кир. Ты гений, что соврала про антресоль. Так. Завтра можешь до МФЦ доехать?
— Шов тянет, но доеду.
— Доедь. Возьмёшь дубликаты. Оригиналы спрячь у меня. Поняла?
— Поняла.
— И вот ещё что. Я тебе сейчас вышлю заявление в Росреестр. О запрете регистрационных действий без личного присутствия. Это базовая защита. Они без тебя ничего с домом сделать не смогут.
— Лен. А такое можно?
— Можно. Любой собственник может. Подаёшь через Госуслуги или в МФЦ. Десять минут.
Я положила трубку. И первый раз за эти дни — выдохнула.
На следующий день я доехала до МФЦ. На такси. Шов терпел, я терпела. Подала заявление. Заказала дубликаты. Девочка в окне смотрела сочувственно — видно было, что я еле сижу.
— Вам бы дома, женщина.
— Надо, девушка. Очень надо.
К Лене заехала на обратном пути. Она забрала папку, положила в свой сейф.
— Всё, Кир. Теперь спи спокойно.
— Не буду спать. Я хочу понять, что они там ещё задумали.
— Молодец. Тогда не показывай вида. Играй дальше.
И я играла.
Серёжа приходил с работы — я грела ему ужин. Подкладывала добавки. Спрашивала, как день. Он расслабился, перестал отводить глаза. Один раз даже обнял.
— Кир. Ты у меня умница. Я знал, что ты поймёшь.
— Конечно, Серёж. Семья же.
— Вот. Я Витьке так и сказал — Кирка у меня золото.
— Витьке.
— Ну. Он, кстати, в выходные хочет приехать. Посмотреть.
— Посмотреть на что.
— Ну на дом. Хозяин же будущий.
Я улыбнулась. Хотя внутри уже не оставалось ничего, кроме холодной, ровной злости. Той, которая не кричит, а считает.
— Конечно, пусть приезжает. Я пирог испеку.
— Кир. — Серёжа посмотрел на меня нежно. — Ты прям как мама моя. Та же закваска.
— Спасибо, Серёж.
Он не понял. Не понял, что это было.
В четверг вечером я мыла посуду. Серёжа разговаривал по телефону на балконе. Балконная дверь была неплотно прикрыта. Я подошла, сделала вид, что протираю стекло.
— Мам. Да, нормально. Молчит. Соображает же — сама-то она с Соней одна не потянет, куда ей дача… Что? Нет, ну в крайнем случае квартиру разменяем, но это потом, не сейчас… Да я ж не дурак, она же после операции… Ну да. Витьке скажи, пусть на майские приезжает уже как хозяин. С Леркой. И мангал свой везёт, наш ржавый…
Тарелка чуть не выскользнула. Я успела поймать.
— …Ага. Ну а что она. Куда денется. С Сонькой на руках кому она нужна. Это пусть скажет спасибо, что я её не бросил после операции, мама. Многие б бросили…
Внутри у меня что-то медленно сжалось. И разжалось. И стало холодно и сухо.
Я тихо отошла от двери. Домыла посуду. Вытерла руки полотенцем. Полотенце пахло порошком и лимоном.
Соня уже спала. Я подошла, поправила одеяло. Она во сне причмокивала и держала в кулаке зайца. Старого, ещё с роддома.
Я села на край её кровати и долго смотрела.
«Куда денется».
«С Сонькой на руках кому она нужна».
«Квартиру разменяем».
Квартиру.
Я встала, тихо вышла. Зашла на кухню. Открыла холодильник, постояла, закрыла. Села.
Потом достала телефон. Написала Лене.
«Лен. Квартиру тоже хотят разменять. Я слышала».
Через минуту:
«Кир. Квартира чья по документам?»
«Пополам. Мы её в браке покупали. Ипотеку с моей зарплаты гасили в основном, но оформляли на двоих».
«Понятно. Это уже сложнее. Но не страшно. Завтра приезжай. Поговорим серьёзно».
Я приехала к Лене на следующий день. Она открыла дверь, посмотрела на меня — и сразу пошла ставить чайник.
— Кир. Ты белая, как стенка. Ела сегодня.
— Не помню.
— Так. Сейчас бутерброд.
Она усадила меня за стол. Сделала чай с лимоном и мёдом. И только потом — серьёзно посмотрела поверх очков.
— Кир. Слушай меня внимательно. Я не люблю советовать в таких вещах, ты сама взрослая. Но скажу как юрист и как подруга. Хорошо?
— Говори.
— Дачу твою никто не тронет. С этим всё. Заявление о запрете в Росреестре уже зарегистрировано, я проверила. Дача — твоя личная, добрачная, неделимая. С этим вопрос закрыт.
— А квартира.
— Квартира — совместно нажитое. Если что — пополам. Но. — Она наклонилась. — Ты ипотеку гасила с какой карты?
— С моей. Я бухгалтер, у меня белая зарплата вся. Серёжа неофициально работает, налом.
— Выписки сохранились?
— Конечно. Я всё храню.
— Молодец. Тогда при разделе ты можешь доказать, что больше половины платежей — твои. Это влияет. Но Кир. — Лена помолчала. — Я тебе не говорю «разводись». Это твоя жизнь, твой муж, твой ребёнок. Я говорю — будь готова. Защищайся. А решать — тебе.
Я кивнула.
— Лен. А с Витей. Что мне сделать с Витей.
— А что Витя. — Лена усмехнулась. — Витя — пешка. Главные тут — твой муж и его мама. Витя просто приедет на дачу, которая ему не принадлежит. И всё.
— Когда сказать.
— Когда решишь. Но я бы — на сборе.
— На каком сборе.
— Они же все соберутся. Витя приедет «как хозяин», свекровь с пирогами. Вот там и скажешь.
Я смотрела в окно. На Лениной кухне в окно был виден тополь. Голый ещё, апрельский.
— Лен. А я хочу, чтоб Соня там не была.
— Правильно. Отвези её к маме своей на эти выходные.
— Хорошо.
В субботу я отвезла Соню к моей маме. Сказала — устала, надо отдохнуть. Мама посмотрела внимательно — она у меня умная — но ничего не спросила. Только сказала:
— Кира. Если что — я рядом. Ты помни.
— Помню, мам.
Соня уезжала с зайцем под мышкой и с пакетиком печенья.
— Мам. А ты приедешь меня забрать.
— Приеду, котик. В воскресенье вечером.
— А чего бабушка вчера кричала по телефону.
— Какая бабушка.
— Галина Викторовна. Она с папой говорила, я слышала. Кричала.
— Не знаю, Сонь. Может, у них чего случилось.
Соня помолчала. Посмотрела серьёзно.
— Мам. А мы не уезжаем никуда.
— Никуда, маленькая. Мы дома.
— А то я чего-то боюсь.
— Не бойся. Я с тобой.
Она кивнула. И ушла за бабушкину руку.
Я вернулась домой. Прибралась. Испекла пирог — с капустой, как любит свекровь. Поставила чайник. Накрыла на стол.
В полдень приехали. Сначала свекровь — с тортом «Прага». Потом Витя с Леркой. Лерка — крашеная блондинка, на каблуках даже в апреле, с маленьким на руках. Двое старших остались дома, у Леркиной матери.
— Кирка! — Лерка чмокнула воздух у моей щеки. — Ну ты молодец, что согласилась. Я уж и не верила.
— Чего ж не согласиться, Лер. Семья.
— Вот именно! — свекровь засияла. — Я всегда говорила, что Кирочка наша.
Сели за стол. Витя — мужик простой, краснолицый, в свитере с оленями. Налил себе чай, схватил пирог.
— Кир. Ты не обижайся, ладно. Ну правда — нам нужнее. У нас трое, мы в двушке. А вы тут вдвоём с Сонькой.
— Втроём, Вить. Серёжа тоже здесь живёт.
— А, ну да, втроём. Ну всё равно. Дача же одна, а нас сколько.
Серёжа сидел сбоку. Молчал, ел пирог. Поглядывал на меня осторожно. Видно было — ждёт, чтоб всё прошло гладко.
— Ребят. — Я налила всем чай. Села. Сложила руки перед собой. — У меня к вам разговор.
— Ну, разговаривай, — свекровь улыбалась. — Только давайте без слёз, Кирочка. Слёзы — это плохо, это нервы.
— Без слёз, Галина Викторовна. Я уже отплакала.
Они переглянулись.
— Значит так. Дача оформлена на меня. Это бабушкин дом, я получила его до брака. Серёжа не имеет к нему никакого отношения и никаких прав. Ни «отписать», ни «переоформить» он его не мог и не может.
Тишина.
— Кир, ты чего, — Серёжа дёрнулся. — Мы же договорились…
— Помолчи, Серёж. Я ещё не закончила.
Он замолчал. Аж рот приоткрыл.
— Я в среду подала в Росреестр заявление о запрете регистрационных действий без моего личного присутствия. Это значит, что без меня никто и никогда никакие операции с домом провести не сможет. Документы — оригиналы — у моего юриста. В шкафу их больше нет.
Свекровь медленно отставила чашку. Поджала губы.
— Кира. Ты что говоришь. Какой юрист.
— Лена. Помните Лену, мою подругу со школы. Юрист.
— Эту… ага. — Свекровь побледнела. — Кира. Ты не торопись. Мы же по-семейному.
— По-семейному, Галина Викторовна, говорят с человеком. А не за его спиной, пока он в больнице после операции лежит.
Витя поставил чашку. Посмотрел на брата.
— Серёг. Ты ж говорил, она согласна.
— Она согласна была!
— Серёж, — я повернулась к мужу. Голос у меня был ровный. Я сама удивилась. — Я тебе сейчас процитирую. Четверг, восемь вечера, ты на балконе разговариваешь с мамой. «Куда денется. С Сонькой на руках кому она нужна. Это пусть скажет спасибо, что я её не бросил после операции».
Серёжа стал белый.
— Кир. Ты не так поняла. Я не…
— И ещё. «Квартиру разменяем, но это потом, не сейчас». Это тоже я не так поняла?
— Кир. Я… это мама. Она настаивала. Я просто, чтоб её успокоить…
— Серёжа! — рявкнула свекровь. — Замолчи!
— А чего ты сразу — замолчи. — Серёжа потёр лицо. — Ма. Ну она же всё слышала.
Лерка положила сынишку на диван. Встала. Подошла к свекрови.
— Галина Викторовна. Это что получается. Нам теперь — ничего?
— Лер, погоди…
— Что — погоди! Вы ж сказали, всё решено! Мы ж уже всем сказали, что переезжаем! Я матери своей сказала, чтоб не приезжала на лето, у нас своя дача будет!
— Лера, тихо!
— Не тихо! Вы тут с Серёгой что — клоунов из нас сделали?
Витя сидел красный. Молчал. Смотрел в стол.
Я разлила всем ещё чай. Спокойно.
— Лер. Вы можете приезжать в гости. Я не против. Дача большая, места хватит.
— В гости. — Лерка села. Тяжело. — В гости, Кира, мы и так могли приезжать.
— Вот именно.
Свекровь начала тереть грудь. Знакомое движение — у неё всегда «сердце прихватывало» в нужный момент.
— Кирочка. У меня сердце… дай корвалол…
— В аптечке, Галина Викторовна. В коридоре.
Она удивлённо посмотрела на меня. Раньше я бы бросилась, накапала, поднесла воду. Сегодня я сидела.
Серёжа встал, побежал за корвалолом.
— Кира. — Свекровь смотрела на меня уже без слёз. С прищуром. — Ты что вообще делаешь. Ты же семью разрушаешь.
— Я семью разрушаю.
— Ты. Из-за чего. Из-за домика какого-то?
— Из-за домика, Галина Викторовна, который мне бабушка оставила. И из-за того, что мой муж, пока я после операции лежала, поехал с вами к нотариусу решать мою судьбу. И ещё из-за того, что вы с ним планировали квартиру разменять. Без меня.
— Мы не планировали!
— Серёж. Планировали?
Серёжа стоял с пузырьком корвалола. Молчал.
— Серёж. Я спросила.
— Кир. Ну. Мама говорила, что Витьке надо помочь. Я не соглашался. Я просто слушал. Я бы никогда…
— Никогда — что.
Он опустил голову.
Свекровь выпила корвалол. Закрыла глаза. Помолчала.
Потом открыла. И сказала уже другим голосом — твёрдым, без слёз.
— Кира. Ну хорошо. Ты выиграла. Молодец. Только ты подумай — ты одна с Сонькой останешься. Серёжа, конечно, дурак, я его сама воспитала плохо, признаю. Но кто тебя теперь возьмёт. С ребёнком. С твоей операцией. В тридцать восемь лет.
В кухне повисла тишина. Только Леркин сын кряхтел на диване.
Я смотрела на свекровь долго. Не отводя глаз.
— Галина Викторовна. Знаете, что самое смешное. Я этого вопроса от вас ждала. Всю неделю. И знаете, что я вам отвечу.
— Что.
— Меня не надо «брать». Я не товар.
Свекровь моргнула.
— У меня есть работа. У меня есть дочь. У меня есть квартира — половина её точно моя, я ипотеку с белой зарплаты гасила, выписки у юриста. У меня есть дача — целиком моя. У меня есть мама, к которой я могу Соню отвезти в любой момент. У меня всё есть, Галина Викторовна. Чего у меня нет — это желания дальше слушать ваши разговоры про «кому я нужна».
— Кира, ты…
— Я не закончила. — Я говорила тихо, но они все молчали. — Серёж. Я не подаю на развод сегодня. Я даю тебе время подумать. Месяц. Поживи у мамы. Подумай, чего ты хочешь. И главное — подумай, кто ты. Сын своей матери или муж своей жены. Потому что вдвоём, как сейчас, — больше не получится.
— Кир…
— Месяц, Серёж. Вещи собери сегодня. Ключ оставь на тумбочке.
Серёжа сел. Прямо на табуретку, мимо стула. Свекровь смотрела на меня молча.
Витя поднялся первым.
— Лер. Поехали. Чего сидеть.
— А пирог. — глупо сказала Лерка.
— Какой пирог. Поехали, говорю.
Они засуетились. Одевали ребёнка, искали Леркину сумку. Свекровь сидела за столом, как каменная.
В дверях Витя обернулся.
— Кир. Ты это. Извини, что ли. Я ж не знал, что вы… что Серёга так.
— Иди, Вить. Иди.
Они ушли. Свекровь встала последняя. Поджала губы.
— Серёжа. Поехали ко мне.
— Сейчас, мам.
— Поехали, я сказала.
Он посмотрел на неё. Потом на меня. Потом снова на неё.
— Мам. Иди в машину. Я через десять минут.
Свекровь хлопнула дверью так, что в серванте звякнули рюмки.
Мы остались вдвоём.
Серёжа сидел, сжав пальцы. Я мыла чашки. Вода шумела.
— Кир.
— Что, Серёж.
— Я правда. Я не хотел.
— Я знаю, что ты не хотел. Ты никогда ничего не хочешь, Серёж. Ты просто плывёшь, куда понесёт. А несёт тебя обычно туда, где удобнее.
Он молчал.
— Собирай вещи, Серёж. Месяц.
Он встал. Пошёл в спальню. Долго возился там. Я слышала, как открываются ящики, как шуршит пакет.
Вышел с спортивной сумкой. Постоял у двери.
— Кир. А с Сонькой как. Я её увижу.
— Конечно увидишь. Она твоя дочь. Договоримся, когда забирать.
— Хорошо.
Он постоял ещё.
— Кир. Я… прости меня. Если можешь.
— Иди, Серёж.
Щёлкнул замок.
Я постояла в коридоре. Потом пошла на кухню. Села. Перед глазами был стол — недопитые чашки, пирог наполовину разрезанный, корвалол на блюдце.
Я убирала со стола долго. Медленно. Шов опять тянул.
Помыла посуду. Протёрла стол. Выкинула остатки пирога — есть его не хотелось ни мне, ни кому ещё. Пусть будет пустой холодильник, чем этот пирог.
Села с чаем. Посмотрела в окно. За окном было серое, влажное, апрельское. Голуби сидели на проводах. Пятиэтажка напротив — точно такая же, как наша. В одной из квартир горел жёлтый свет.
Зазвонил телефон. Лена.
— Кир. Ну как.
— Ушёл.
— Все ушли?
— Все.
— Ты как.
— Никак, Лен. Устала.
— Ложись. Я заеду вечером.
— Заезжай.
Я положила телефон. Допила чай. Чайник всё ещё был тёплый. Я налила ещё.
Позвонила маме.
— Мам. Соня там как.
— Лепит пельмени со мной. Тебе с творогом или с мясом везти.
— С творогом, мам.
— Кир.
— А?
— Всё нормально.
— Всё нормально, мам. Серёжа на месяц у Галины Викторовны поживёт. Подумает.
Мама помолчала.
— Ну. И правильно, дочь. Пусть подумает. А Соньку я тебе завтра привезу, чтоб ты сегодня выспалась.
— Спасибо, мам.
— Не за что. Ты ешь там что-нибудь.
— Поем.
Я положила трубку. Посидела ещё.
Потом встала. Подошла к окну. Голубь на проводе нахохлился — холодно ему. Я открыла форточку, и в кухню потянуло сырым, апрельским, тополиным. Зимой так не пахнет — этим вот, набухающим, живым.
Через два часа приехала Лена. Привезла шаурму и бутылку вина. Вино мы не открыли — мне после операции нельзя, а ей одной неинтересно. Съели шаурму. Лена рассказывала какую-то ерунду про работу, про клиента, который принёс ей документы в файлике от селёдки.
Я смеялась. Удивлённо так — как будто разучилась.
— Лен.
— А?
— Спасибо.
— Да ну тебя.
— Нет, правда.
— Кир. Ты сама всё сделала. Я просто рядом стояла.
— Ну, рядом — это тоже много.
Она ушла к десяти. На прощание обняла. Сильно, как умеет.
Я заперла за ней дверь. Постояла, прижавшись лбом к двери. Холодная.
Прошла в Сонину комнату. Села на её кровать. На подушке валялся мишка — заяц уехал с Соней, а мишка остался. Я взяла его, прижала к лицу. Пах мишка детским — порошком и волосами.
«Мам. А мы не уезжаем никуда».
«Никуда, маленькая».
Не уезжаем. Никуда.
Я вернулась на кухню. Поставила чайник в третий раз. На холодильнике — магнитики. Из Анапы, из Питера, из Минска. Все наши поездки. С Серёжей. Без Серёжи. С Соней. До Сони. Магнитик из Кратово — деревянный, с яблоком — бабушка подарила, когда я школу заканчивала.
Я провела по нему пальцем.
Дача останется. Квартира останется. Соня останется. Я останусь.
А Серёжа — посмотрим. Может, что-то поймёт. Может, нет. Месяц — это много. За месяц человек либо вырастает, либо окончательно становится мальчиком при маме.
Я не знала, как будет. И, наверное, впервые за много дней — это было нормально, что я не знала.
Чайник засвистел. Я налила. Села.
За окном зажглись фонари. Желтоватый, домашний свет. В соседнем окне женщина мыла посуду — я видела её силуэт. Где-то лаяла собака. Маршрутка прогудела внизу.
Жизнь шла. Тихая, апрельская, обычная.
Завтра приедет Соня. С пельменями от бабушки, с зайцем под мышкой, со своими «мам, а почему» и «мам, а смотри».
Послезавтра я выйду на работу. Шов почти зажил. Девочки в бухгалтерии будут радоваться, что я вернулась, и принесут мне конфет — у нас так принято.
В мае я поеду в Кратово. Открою дом. Проветрю. Сниму чехлы с дивана. Посажу с Соней редиску — она прошлым летом просилась, я не успела.
В сентябре буду думать про квартиру. Может, разменяем. Может, нет. Лена поможет.
А пока — чай. Кухня. Тишина.
Я отпила. Чай был горячий, обжигал нёбо. Хорошо.
Не отобрали.
И не отберут.